Глава 57
Кладбище на окраине села продувалось насквозь. Земля здесь еще не до конца оттаила, и под ногами хрустел смерзшийся, грязный снег, перемешанный с хвоей. Снег лежал еще плотно, только у самых оград подтаял и осел, обнажив прошлогоднюю траву.
Могила Алии была еще сырой. Не новой — сырой. Землю не успели утоптать до конца, и сапоги чуть проваливались. Ее не было с ними уже два месяца.
Малика пришла, как всегда, после обеда — в это время здесь почти никого не было. Обмела перчаткой деревянный столбик с табличкой хотя обметать было нечего: она делала это каждый раз. Она уже не плакала. В первые недели плакала дома ночью в подушку, потому что эмоции – удел мужчины. Женщина должна быть сдержаной. Здесь, на ветру, слез уже не было. Здесь было другое: стоять и не знать, куда деть руки.
Перед глазами снова, как наяву, возник врезавшийся в памяти момент -- тело Алии в саване опускают в ляхед (*263*), а над ней держат плотное покрывало, чтобы никто из мужчин не мог увидеть очертания фигуры покойной. Алия уходила из этого мира чистой и невинной. Малика встряхнула головой чтобы отогнать неприятные воспоминания.
Рядом кто-то разговаривал на татарском -- тихо, про свои могилы. Малика не слушала. Она смотрела на холмик и думала, что дочь лежит неглубоко. Это была глупая мысль, но она не уходила.
— Я пришла, — сказала она почти без голоса. Не молитва -- отчет.
На могиле лежали свежие цветы. Малика заметила их еще на подходе. Красные розы -- дорогие, длинные, перевязанные черной лентой. Такие же лежали неделю назад. Сегодня роз было больше.
«Опять Леша приходил», -- поняла Малика.
Леша, парень-таксист был русским. Родители Алии ничего не имели против их общения, смешанных русско-татарских пар в их республике было хоть отбавляй. В последнее время даже не требовали перехода в одну религию, нравы становились все либеральнее. Шестнадцатилетняя Алии и восемнадцатилетний Леша дружили давно, еще когда познакомились на спортивных сборах в Казани. Мальчик жил в Набережных Челнах и как только стал совершеннолетним – сразу стал работать таксистом чтобы накопить на свадьбу. До совершеннолетия Алии было еще два года, поэтому у него вполне могло получиться задуманное.
«Могло, -- грустно подумала Малика. – но уже не сбудется…»
Малика собрала цветы и положила в пакет чтобы их выбросить. Не потому что они завяли и не потому что у нее изменилось отношение к Леше. Просто их село было татарским, русских не было ни одного дома. И кладбище тоже было татарским. Мусульманским. На смешанных кладбищах на могилах лежали цветы, и в этом не было бы ничего такого. Но по исламским канонам приносить срезанные цветы и класть их на могилу не принято, это считается пустой тратой денег, и не приносит пользы душе покойного. Траурные венки, корзины и охапки срезанных роз или гвоздик на татарские похороны не приносят. Если же кто-то принесет по незнанию то мулла или верующие родственники попросят убрать их -- мертвые растения быстро увядают, превращаются в мусор и не несут в себе благословения. Нур-хазрат, дед Алии, говорил что вместо покупки дорогих букетов правильнее раздать эти деньги нуждающимся в качестве садаки (*264*) от имени умершей девушки чтобы они помолились за нее перед Аллахом.
Сразу после похорон могильный холмик укрыли лапником (*265*) -- это выглядит строго, аккуратно и защищает землю от выветривания. Через год, когда земля полностью осядет, будет установлен каменный памятник и чардуган (*266*). Тогда Малика обязательно высадит цветник из барвинок, ландышей и незабудок. Поскольку мусульман хоронят без гроба -- в саване -- земля над захоронением оседает очень сильно. Рыхлая почва должна пройти через все четыре сезона — осенние дожди, зимнее промерзание и весеннее таяние снега. И только через двенадцать месяцев земля уплотняется, создавая надежную опору. Тогда наступает время и памятника, и чардугана, и цветника.
После сорока дней Малика и Ришат засеяли могилу обычной газонной травой. Она быстро всходит, скрепляет корнями верхний слой почвы чтобы его не размывало дождями, и придает могиле аккуратный, зеленый вид. Главная забота в первый год — следить, чтобы холм не зарос диким бурьяном и крапивой. Поэтому Малика постоянно вручную пропалывала могилу Алии, вырывая сорняки.
Покончив с бурьяном, она выпрямилась. Ветер трепал ее платок, забирался под воротник старого пальто, но холода она почти не чувствовала. Онемели не пальцы — онемело внутри, там, где еще совсем недавно теплилась хоть какая-то надежда на тихую, устроенную жизнь. Она вытерла табличку на столбике. В самом верху таблички, под именем, полумесяц, направленный рожками вправо. После дождя на ней остались грязные брызги, и теперь она смачивала уголок носового платка водой из бутылки и осторожно проводила по буквам.
Земля под ногами была еще сырой. Каблуки проваливались, на подол пальто налипла глина, но Малика не замечала этого.
Она протерла табличку еще раз, хотя та уже была чистой, и поправила покосившийся деревянный столбик, смахнув прилипшие листья.
— Ну вот, — сказала тихо. — Теперь хорошо.
Раньше она не понимала женщин, разговаривающих на кладбище с умершими. Кому они рассказывают про погоду, работу, соседей? Кто их слышит? Теперь сама сидела здесь почти каждый день и говорила с дочерью. Дома говорить было не с кем, а молчать все время Малика уже не могла.
Она рассказывала Алие всякие пустяки. Что ночью опять шел дождь. Что возле калитки разошлись доски и надо бы прибить, пока кто-нибудь не подвернул ногу. Что у соседской кошки появились котята. Алия обязательно побежала бы смотреть. И непременно выбрала бы самого маленького, самого невзрачного, которого остальные дети даже на руки брать не хотели.
— Домой бы потащила, — проговорила Малика. — Я тебя знаю.
Она хотела улыбнуться, но губы задрожали.
На похоронах и после них ей много говорили о терпении. О воле Аллаха. О том, что девочке теперь хорошо. Малика слушала, кивала, благодарила за участие. Спорить ни с кем не хотелось. Только от этих слов почему-то становилось еще тяжелее.
Алия любила спать по утрам и сердилась, когда ее будили. Забывала убирать за собой чашку и могла полдня искать вещь, которая лежала перед самым носом. Малика хотела опять сердиться на нее из-за этой чашки. Хотела услышать раздраженное: «Сейчас, мама!» — и знать, что через пять минут придется напомнить еще раз.
Она посидела, прижав платок к губам. Потом сложила его мокрой стороной внутрь и убрала в сумку. Последние недели вообще не получалось долго сидеть возле могилы. Первые дни она могла провести здесь и два часа, и три. Теперь слов становилось меньше и Малику это пугало. Ей казалось, что когда-нибудь она придет и вообще не будет знать, что сказать дочери.
— Холодно сегодня, -- она поднялась. — Я завтра приду.
Уходить каждый раз было трудно. Она поднималась, поправляла платок на голове, делала несколько шагов и останавливалась. Сегодня заставила себя дойти до поворота дорожки и только там обернулась. Постояла еще немного и пошла к выходу с кладбища, туда где виднелась проселочная дорога. Она шла медленно. Домой возвращаться не хотелось. Ноги шли сами, тяжело отрываясь от земли. Дома ждать было некого, значит, и торопиться некуда. Ришат неизвестно где и две недели от него ни слуху ни духу.
Телефон завибрировал в сумке, но она не стала доставать. Последние недели звонили слишком многие. Родственники, знакомые, какие-то люди, которых она вообще не знала. Кто-то хотел выразить соболезнования. Кто-то спрашивал, нужна ли помощь. Кто-то осторожно пытался узнать, что произошло на самом деле. Она уже научилась не отвечать.
По дороге Малика заглянула в сельмаг и купила хлеба и молока. Покупателей не было, продавщице было скучно, но она не стала одолевать разговорами женщину, весь отрешенный вид которой говорил что ей нет дела ни до чего мирского.
У ворот стояла незнакомая большая машина, и она сразу поняла, что кто-то приехал. Опять будут спрашивать, как она себя чувствует, почему похудела. Придется ставить чай, доставать чашки, слушать. Ей захотелось пройти мимо собственного дома и вернуться позже, когда гости уедут. Она разглядела за рулем джипа дремавшего шофера. Был ли кто-то в салоне – не ясно, задние окна «крузака» были наглухо тонированы. Но она нутром чувствовала что это к ним. Номера на внедорожнике были тюменские. Несколько секунд смотрела на машину, потом толкнула калитку и вошла во двор.
«Захотят – придут когда проснутся, -- решила она.
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло чужим дорогим одеколоном,На вешалке висело пальто, которого она ему не покупала. Обувь тоже новая. Черная, чистая, дорогая, не по сезону. С еще нестертыми подошвами. Туфли стояли ровно у двери, и это было единственное, что осталось от прежнего Ришата: он всегда ставил обувь ровно.
Малика замерла на пороге, сердце сделало глухой кувырок. В полумраке гостиной, глубоко провалившись в старое кресло, сидел мужчина. Малика остановилась на пороге комнаты, вглядываясь, пытаясь убедиться в своей догадке. Было узнаваемо и незнакомо одновременно.
В кресле спал Ришат. Он сидел, откинув голову к спинке, расставив ноги и положив руки на подлокотники. Руки на подлокотниках сжаты, будто он и во сне держал что-то, что нельзя выпустить. Дорогой пиджак был расстегнут, светлая рубашка натянулась на животе. Таким нарядно одетым Малика его еще не видела. Она сама годами покупала ему рубашки, знала размер воротника, знала, где на старой куртке разошелся шов. На руки сверкали часы, которых она не знала, но которые явно были дорогие. Теперь на нем все было чужое, новое, и только лицо оставалось знакомым. Хотя и лицо изменилось. Осунулось, потемнело. На щеке и возле виска виднелись ссадины, покрытые тонкими теммными корочками. Под глазами залегли круги.
Он спал, но лицо работало. Гримаса, потом еще одна. Он что-то шептал. Малика остановилась на пороге комнаты и смотрела. Ей не надо было спрашивать, что ему снится. Кошмар читался по рту. Ришат во сне наморщил лоб. Брови сходились и расходились. Губы шевельнулись, будто он с кем-то спорил, но слов Малика не разобрала. Пальцы правой руки еще сильнее сжали подлокотник. Он несколько раз коротко втянул воздух и повернул голову, стараясь от чего-то отвернуться. Ему снилось что-то плохое. Это она поняла сразу.
Он похудел. Не так, как худеют от работы — иначе. Кожа на скулах натянулась, под глазами лежало серое.
«Он не спит по ночам, -- поняла она.
И на секунду ей стало его жалко. Она сама испугалась этой жалости. Она столько дней не позволяла себе ничего — ни жалеть, ни плакать при людях.А тут стоит и жалеет.
Малика поставила сумку на пол и подошла ближе.
— Ришат. – осторожно позвала она, чтобы он не испугался во сне. Но он не услышал. Лицо исказилось, приподнялась верхняя губа. Теперь он выглядел так, словно вот-вот заплачет. — Ришат, проснись.
Она осторожно коснулась его плеча. Муж резко выпрямился в кресле и открыл глаза, вперив расфокусированный, безумный взгляд прямо на нее, и хрипло, надломленно выдохнул:
— Алия?! -- Он сказал это быстро, почти радостно, с той интонацией, с какой окликают в коридоре. Потом взгляд сфокусировался.
Малика замерла. Он смотрел прямо на нее так, будто перед ним ожило то, что должно было остаться под земной коркой. В этих глазах плескалась такая дикая, первобытная боль, что у Малики внутри что-то оборвалось. В первые мгновения в его глазах было столько надежды, что ей стало больно смотреть. Но пелена спала мгновенно — Ришат поморгал, судорожно сглотнул, узнавая черты жены. Потом он моргнул, взгляд изменился.
— Малика, — произнес он уже другим голосом, узнавая ее. — Это ты.
Она медленно убрала руку с его плеча. Ей захотелось погладить его по голове, чтобы успокоить, прижать к себе. Так она делала раньше, когда он просыпался среди ночи после своих военных снов. Тогда он долго лежал, глядя в темноту, а она держала ладонь у него на груди, пока сердце не начинало биться ровнее.
Ришат провел ладонью по лицу и сел прямее. Малика молча сняла пальто и повесила в прихожей – рядом с его дорогим пальто. На своем заметила засохшие брызги грязи. Провела по ним пальцами, только размазала и оставила как есть. Потом Малика прошла на кухню, поставила чайник — не потому, что хотела чаю, а потому что руки должны были что-то делать. Он пришел следом и встал в дверях.
— Надо поговорить, — сказал Ришат.
— Поговорил уже во сне, -- съязвила Малика, не оборачиваясь.
Оба удивились – она своей смелости, он – ее дерзости. Раньше Малика себе никогда не позволяла дерзить мужу. Он посмотрел на нее тяжело, но без обиды. Глаза были красные -- не от слез, от недосыпа. Бессонница сидела на нем как вторая кожа.
Малика сосредоточенно глядела на чайник -- все также, не оборачиваясь.
Ришат сжал пальцами переносицу и наклонился вперед.
— Голова, — пробормотал он.
Малика осталась стоять спиной:
— Давно болит?
— Постоянно. Почти не перестает.
— К врачу ходил?
Ришат отрицательно покачал головой:
— Пройдет. Выспаться надо.
По звуку она догадалась что он полез во внутренний карман пиджака, достал помятый блистер с таблетками. Несколько раз провел по нему большим пальцем, выбирая уцелевшую ячейку. Зачерпнув воду из ведра, Малика налила в стакан и дала мужу. Ришат сидел, согнувшись и прижимая одну ладонь ко лбу. Таблетка лежала в другой. Он проглотил ее, запил и поставил стакан на журнальный столик.
-- Цитрамон? – удивленно прочитала на блистере Малика. – Неужели помогает?
— Ты где была? – вместо ответа спросил Ришат. Малика посмотрела на него как на идиота. Он понял прежде, чем она ответила, и опустил глаза. — Я тоже хотел сходить. Сходим вместе?
— Я сегодня уже была. – Малика снова отвернулась – на этот раз чтобы достать чашки. — Когда приехал?
— Недавно. Тебя не было, я сел подождать. И вот…
Он неопределенно повел рукой в сторону кресла.
— Из Израиля?
— Из Москвы.
Малика повернулась к нему.
— А в Москве что делал?
— С Рифкатом Халиковичем ездили. Это бухгалтер Ильдара. Встречались с людьми, его московскими партнерами.
— Как Ильдар?
Ришат наклонился за стаканом.
— Без изменений. – привычно соврал Ришат.
Она подождала продолжения, но его не последовало. Тогда Малика достала из шкафа две чашки. Потом поставила одну обратно. Налила ему чаю. Муж сделал глоток после чего аккуратно поставил чашку на прежнее место. Теперь она могла рассмотреть его лучше. Лицо осунулось. Под глазами были темные круги. Ссадины на щеке оказались глубже, чем показалось сначала.
— Что у тебя с лицом? – спросила она.
Он машинально дотронулся до щеки и поморщился:
— Ничего. Заживет.
Малика присела на край дивана. Между ними стоял столик — тот самый, за которым они раньше пили чай и смотрели телевизор. Алия обычно устраивалась на полу, обложившись тетрадями, хотя в своей комнате у нее был хороший письменный стол. Но ей почему-то нравилось делать уроки здесь, рядом с ними.
Ришат посмотрел на ковер у ее ног и снова потер лоб.
— Мне в Тюмень надо ехать, — наконец, сказал он. Малика не ответила. Но она поняла что это было главное что он принес с собой сегодня. — Поэтому и заехал. Повидать тебя. Узнать, как ты тут.
— Вот так я тут. – усмехнулась жена.
«Мы как будто чужие друг другу, -- внезапно пронзила ее грустная мысль. – Когда это произошло?»
Ришат оглядел комнату. Все стояло на прежних местах. Даже пульт от телевизора лежал там, куда он положил его перед отъездом. Малика уже не помнила, когда включала телевизор.
— Ты ешь хоть? – спросил Ришат. — Похудела сильно.
— Ем. – пожала плечами Малика. — В Тюмени тебе зачем быть?
Ришат выпрямился, но тут же снова опустил голову, пережидая боль.
— Там дела Ильдара. Люди. Надо заниматься. Пока он не встанет.
— Тебе? – удивилась Малика. -- Ты же автобус водил.
Он посмотрел на нее с раздражением.
— Я помню, что я водил автобус.
— Я не про это. – раздражение мужа ей не понравилось. Но еще больше показало ей как за какой-то месяц они отдалились друг от друга. -- Ты сам говорил, что не хочешь жить, как он. Что тебе хватает того, что у нас есть.
— Тогда у нас Алия была. – опустил голову Ришат. – А сейчас я должен ехать.
Малика прикусила губу.
— Ты приехал в новом пальто и с порванным лицом. – вздохнула она. -- Это твое «должен»?
Ришат отвел глаза и несколько секунд сидел неподвижно. Потом достал из внутреннего кармана плотный конверт и положил на столик:
— Это тебе. На расходы.
Она посмотрела на конверт.
— Откуда?
— Дали.
— Кто?
— Рифкат Халикович. Я же говорю, теперь буду там работать.
Малика выставила руки вперед как будто защищаясь от конверта.
— Забери. Не надо мне этих денег
— Малика, на что ты жить будешь? Продукты покупать, за свет платить? Я не знаю, когда смогу приехать в следующий раз.
— Я пока справляюсь.
— Зачем ты упрямишься? Возьми. На дом потрать. Найми кого-нибудь, пусть с водой помогут, с дровами. Ты теперь все сама таскаешь.
Ришат взял конверт и подвинул ближе к ней. Она пододвинула обратно.
Она смотрела на него. Он говорил о ведре, о дровах, о деньгах — о вещах понятных и нужных, с которыми еще можно было что-то сделать. Малика видела, как ему хочется, чтобы она взяла конверт. Тогда можно было бы спросить, нужно ли еще чего, услышать «нет» и уехать.
— Ты надолго в Тюмень? – неожиданно спросила Малика.
— Пока не знаю. – пожал плечами Ришат.
— Пока их не найдешь? – прямо спросила Малика, глядя прямо ему в глаза, чтобы он не смог соврать. Она сумеет это понять если он решит солгать. – Ты едешь мстить?
Ришат поднял голову.
— Я должен узнать, кто это сделал.
— А потом? – спросила Малика, но он промолчал. — Ришат, потом что?
— Ты сама знаешь. – опустив голову, выдавил из себя муж, еле слышно.
Малика сцепила руки на коленях. На указательном пальце осталась полоска земли. Она принялась счищать ее ногтем, но земля забилась под ноготь, и стало только хуже.
— Не езди. – попросила она. — Я тебя прошу.
Но Ришат отрицательно покачал головой.
— Я не могу здесь сидеть и ждать, пока все забудется.
Она подняла глаза.
— Здесь никто ничего не забыл.
— Я не про тебя. -- Ришат провел ладонями по лицу, задел ссадины и резко выдохнул. — Ты не понимаешь.
— А про кого? – всплеснула руками Малика. -- Ты сейчас со мной разговариваешь.
Объясни мне чего я не понимаю. Только не нужно делать из меня дуру.
Ришат замолчал, собираясь с мыслями и, наконец, заговорил, стараясь чтобы его слова звучали убедительно:
— Убили мою дочь. Расстреляли в машине. Она там сидела, никому ничего не сделала. А они живут. Едят, спят, к своим детям домой приходят. И я должен это оставить?
В комнате стало тихо. Малика смотрела на мужа и видела, как у него ходят желваки.
— Я тоже хочу, чтобы им было больно, — сказала она. — Думаешь, не хочу? Иногда такое в голову приходит, что самой страшно. Только я не хочу потом еще тебя хоронить. Или по тюрьмам ездить. Я больше не могу ждать плохих новостей, Ришат.
Он подался вперед.
— Со мной ничего не будет. Я знаю, что делаю.
Малика посмотрела на ссадины на его лице. Ришат заметил ее взгляд и отвернулся.
— Это другое.
— Все у тебя другое.
Он хотел ответить, но зажмурился и замолчал. Пальцы уперлись в виски. Она ждала, пока он снова откроет глаза. Еще несколько минут назад ей хотелось помочь ему, принести мокрое полотенце, уложить. Теперь она сидела неподвижно и от этого чувствовала себя жестокой.
— Останься, — снова попросила Малика, почти умоляюще. — Сходи к врачу. Поспи дома. Хоть несколько дней побудь человеком, с которым я жила.
Ришат долго смотрел на нее:
— Я вернусь. Как закончу. И тогда все будет по-старому. Я клянусь тебе.
Она кивнула. Медленно, словно ей наконец ответили на вопрос, который она задавала совсем о другом.
— Тогда уходи. – резко встала Малика.
Муж даже перестал тереть лоб.
— Малика…
— Уходи. Я не хочу тебя таким видеть.
— Каким — таким?
Она посмотрела на дорогую рубашку, на конверт между ними, на его руки.
— Ты приехал сказать, что решил. Сказал. Теперь езжай.
Ришат поднялся. Слишком резко — схватился за спинку кресла и несколько секунд стоял, наклонив голову. Малика тоже встала, но к нему не подошла.
— Я для нее это делаю, — произнес он. Слова выходили из него с трудом – было видно что ему плохо, цитрамон ожидаемо не помог.
— Она тебя об этом не просила. – гневно бросила Малика, отворачиваясь.
Он открыл рот и закрыл. Малика ждала, что сейчас он накричит на нее. Раньше они тоже ссорились. Он мог вспылить, выйти во двор, вернуться и долго делать вид, что занят чем-то важным, пока не находился повод заговорить. Теперь он только смотрел на нее, будто не узнавал.
— Ты хочешь, чтобы я их простил? – процедил он сквозь зубы, его кулаки сжались.
— Я хочу, чтобы ты никого не убивал. – всхлипнула Малика. Она повернулась к мужу. Она снова заглядывала ему в глаза – на этот раз ее взгляд был умоляющим. Как будто она пыталась растопить лед в этом очерствевшем сердце. — Не надо никому мстить. Она бы этого не хотела.
Ришат опустил глаза.
— Я найду их, — сказал он отводя взгляд. — Кто бы это ни был. Я найду.
— И что? – с вызовом крикнула Малика. — Ты их найдешь, потом что? Она встанет? Ей от этого не станет лучше. И тебе не станет. Ты уже не спишь. Ты уже путаешь живых с мертвыми. Еще немного — и ты вообще перестанешь понимать, кого хоронишь.
— Малика…
— Ты думаешь, я не понимаю, зачем тебе это? Ты не за нее. Ты за себя. Чтобы тебе было чем заняться. Чтобы не сидеть, как я, и не смотреть на стену.
— Ты не понимаешь.
— Я все понимаю. — Она взяла себя в руки и теперь говорила ровно, и от этой ровности ему становилось хуже, чем от крика. — Ты почему-то решил, что только тебе больно. Я семнадцать лет прожила с тобой. Я знаю, что у тебя внутри. Ты сейчас уедешь, и ты там будешь делать то, что умеешь. И это будет не про Алию. Она в этом не участвует, Ришат. Она лежит в земле.
Ришат поднял с пола небольшую дорожную сумку и пошел в сени. Малика взяла конверт со столика. Он был толстый, плохо заклеенный -- край верхней пятитысячной купюры купюры виднелся из-под клапана. Она догнала мужа, когда тот снимал пальто с вешалки и сунула ему конверт – забери.
Он посмотрел на нее, потом взял деньги и сунул в карман. Надел пальто. Долго не мог попасть рукой в рукав — подкладка завернулась внутрь. Малика по привычке потянулась помочь, но он уже справился сам. Малика смотрела, как он надевает его. Новый костюм, пальто и туфли действительно были дорогими. Пальто хорошо на нем сидело. Ришат в нем выглядел человеком, у которого все получилось. И очень был похож в нем на Ильдара. Ей вдруг стало не по себе от этого сходства. Хотя объяснимо, они ведь родные братья. Только лицо портило впечатление. И глаза. Особенно глаза.
Возле двери он вдруг остановился и схватился рукой за стену. Он стоял, зажмурившись. Малика сделала шаг к нему, но потом нерешительно остановилась.
— Сходи к врачу. – напомнила она.
Ришат кивнул и неожиданно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. На секунду перед ней оказался тот Ришат, которого она знала раньше. Она хотела еще раз сказать, чтобы он не ехал. Хотела сказать про Алию. Хотела спросить, что ему снилось. Но вместо этого сказала:
— Я не хочу тебя видеть, — собственные слова удивили ее не меньше чем его. — Не потому что ты плохой. Ты не плохой. Просто когда я тебя вижу, я вижу, как она садится в машину Ильдара. Она села в его машину, потому что ты сказал, что дядя научит ее лучше, чем Леша таксист.
Ришат открыл рот, потом закрыл. Он не знал что ответить. Впервые в жизни он услышал что Малика, его жена, мать его ребенка, считает его виновным в ее гибели. Этот упрек как удар молнии. Он задохнулся от слов жены. Он хотел возразить, пригрозить, поставить точку мужским веским словом, как делал всегда, но в этот момент голова снова взорвалась резкой болью, заставив его зажмуриться и втянуть голову в плечи.
Он постоял еще немного, затем открыл дверь и вышел. Она слышала его шаги по крыльцу, скрип калитки, хлопок автомобильной двери. К окну не подошла. Дождалась, пока машина отъедет, и вернулась в комнату.
Ей снова на мгновение стало его жаль. Не того Ришата, который сидел в дорогом костюме. А того, который дернулся во сне и крикнул дочь по имени, еще не успев понять, что дочери нет. Тот Ришат еще не успел стать «людьми Ильдара». Но жалость прошла быстро. Осталась усталость. Но и это чувство тут же испарилось, смытое холодом пустой комнаты.
На столике остался недопитый стакан воды. Рядом лежал пустой блистер от цитрамона. Малика подняла его, сжала в кулаке и понесла на кухню. Выбросила, вытерла мокрый след от стакана. Поправила кресло, которое Ришат сдвинул, когда вставал. Больше делать было нечего.
Она села в то же кресло, еще теплое после него, и только тогда разрешила себе закрыть глаза. На внутренней стороне век стояла сырая земля и его рот, который во сне искал другое имя. Она открыла глаза и грустно усмехнулась -- конверт с деньгами лежал на вешалке для шапок, выглядывая из-за одной из них. Она смотрела на него минут десять. Потом сняла с полки вешалки и, не открывая, положила в ящик кухонного стола — туда, где лежали квитанции за свет и вырезки с рецептами.
Малика постояла посреди комнаты и пошла к дочери. В ее комнате все было прибрано, постель застелена. На спинке стула висела кофта, которую Малика так и не убрала в шкаф. Она села на край кровати, взяла кофту на колени и разгладила ладонью рукав.
— Папа приезжал, — сказала она.
ПРИМЕЧАНИЕ к Главе 57
*263*. Ляхед – специальная боковая ниша в земле (могила), куда кладут умершего.
*264*. Садака – милостыня
*265*. Лапник – хвойные ветки.
*266*. Чардуган – каменная ограда на могиле