СЕРГЕЙ ПАТАЕВ

ИНЫЕ

(Глава 50А)

​

Первым вернулся холод. Не боль. Не сознание. Именно холод. Максиму казалось, будто его медленно опускают под ледяную воду. Он пытался вдохнуть, но воздух не доходил до легких. Где-то совсем рядом глухо лаяли собаки. Кто-то громко ругался по-ненецки. Потом все исчезло.

 

Первое, что вспоминал Максим потом, снова и снова, засыпая и просыпаясь — это была не боль. Боль пришла позже, ближе к третьему или четвертому удару. Тогда тело уже перестало понимать, откуда прилетит следующий. Оно просто сжалось, стараясь занять как можно меньше места в этом огромном, безразличном морозе.

 

Первым было удивление. Он приехал помогать с той наивной уверенностью в себе молодого врача, что доброе намерение само по себе служит защитой, а получил кулаком в скулу раньше, чем успел договорить первое предложение.

 

Дальше был снег — очень белый, очень близкий, потому что лицо оказалось в нем. И сквозь звон в ушах доносился крик — то ли Сатако, то ли кого-то еще, он так и не понял. И потом темнота -- обычная, без снов, без видений. Просто черная пустота, из которой он вынырнул уже в тепле, укрытый оленьими шкурами, в деревянном доме, пропахшем дымом и рыбьим жиром.

 

Он открыл глаза в доме женщины, которую в ненецкой фактории все называли Нина-Дай-На-Пиво. Она сидела рядом и меняла у него на голове мокрое полотенце, смоченное в теплой воде. Обтирала его лицо тряпкой она при этом что-то бормотала на своем языке -- то ли молитву, то ли просто убаюкивающую бессмыслицу, какой убаюкивают больных детей.

 

— Очнулся… — сказала она наконец по-русски, разглядев, что он пришел в себя. -- — Жить будешь. Кости целы. Голова покажет.

 

Максим попытался подняться, но у него не получилось. Голова сразу взорвалась болью.

 

— Лежи. – дотронулась до него Нина, мягко укладывая обратно.

 

— Где… Я… -- говорить тоже давалось с трудом. При каждом движении челюстью жуткая боль боль аж до дрожи пронизала все тело.

 

— Живой ты. Остальное потом.

 

Он снова потерял сознание. Потом все было как в тумане – какой-то грузовик с пассажирской будкой и буржуйкой внутри, поп и попадья, город, больница…

 

Врачи ему сказали, что он родился второй раз. Голова не показала ничего хорошего. В больнице Ноябрьска, куда его довезли через двое суток на попутном вездеходе, обнаружили сотрясение и трещину в скуловой кости и несколько трещин в ребрах.

​

И, как вишенка на торте, переохлаждение. Но не критическое – ампутация конечностей не понадобилась.

 

Врач долго качал головой.

 

— Еще немного на морозе — и мы бы уже не разговаривали.

 

Он провел там почти месяц, глядя в потолок палаты и прокручивая в голове одну и ту же мысль: он приехал спасать, а получилось — покалечили его самого. А ненецкая девочка, которой явно нужно было помочь, так и осталась без его помощи. Без чьей-либо помощи.

 

Она была обречена из-за отца хасаво. Обречена, потому что она хасаво.

 

На третий день к нему пришёл участковый Чигирь — высокий, пятидесятилетний мощный сибирский усатый мужик, с твердым немигающим взглядом маньяка и намечающимся пивным живтом. Когда он улыбался глаза не улыбались вместе со ртом, продолжая буравить собеседника дрелью. Под таким взглядом всегда чувствуют вину даже если ни в чем не виноваты. Максиму было неуютно под эти взглядом, захотелось спрятаться под одеялом с головой. Как в детстве когда боялся гнева матери. Но он знал что это не поможет – мама всегда находила его. Но ремень через одеяло ощущается слабее чем на голой жопе.

 

Вместе с Чигирем был следователь – совсем молодой, моложе самого Максима. Максим запомнил только его имя – Виталий. Фамилия не то немецкая, не то еврейская. Да и Бог с ним. Он видел его всего один раз в жизни. Этот молодой следователь принялся расспрашивать, как все случилось, кто ударил, сколько раз, чем именно. Максим отвечал честно, как привык отвечать всю жизнь, не понимая еще, что честность в этом разговоре была не добродетелью, а неосторожностью.

 

Максим подробно описал все. Как приехал в тундру и почему – для преддипломной практики. Как первый раз познакомился с Сатако. Как стал свидетелем истерики девочки в церкви. Как обратил внимание на ее нетипичные черты лица, что говорило о явных отклонениях в развитии.  Как пытался объяснить, что ее нужно срочно госпитализировать. Как Сатако вдруг ударил его.

 

Следователь Виталий молча записывал, иногда уточняя детали. Чигирь просто слушал не мигая, по-маньячьи глядя на рассказчика. Максиму было жутко под эти взглядом и он старался сосредоточить все свое внимание на следователе-сверстнике.

 

Наконец, опрос закончился и Виталий закрыл блокнот:

 

-- Будем возбуждать дело.

 

— Жалко мужика, -- вздохнул Чигирь, вставая. И не понятно было какого мужика жалеет участковый. Но почему-то Максиму было стыдно за себя. Он не был уверен что участковый вообще видит в нем особь мужского пола.

 

Максим ничего не ответил.

 

Через неделю в палате снова появился Чигирь. На этот раз без следователя, один.

 

Зато он принес пакет с фруктами. Это очень удивило Максима. Ему почему-то казалось, что участковый не питает к нему симпатии. Наоборот, презирает, считая за залетного московского шпака.

 

Поставив пакет на подоконник, Чигирь бодро поинтересовался:

 

— Как здоровье, доктор?

 

— Я еще не доктор. – смутился Максим, пожимая протянутую руку. --  Нормально.

 

Почему-то Чигирь не стиснул его ладонь так как стоило ожидать от этого сибирского медведя. Максим боялся, что даже через сильное рукопожатие участковый попробует его унизить, показывая свою силу а, значит, и превосходство. Максим не смог бы ответить также – во-первых, потому что только начал идти на поправку и восстанавливаться. Во-вторых, и до поездки в тундру, чтоб она сгорела, он не был знатным армреслером (*251*). Обычный столичный ботаник.

 

Может, я в нем ошибся им он нормальный человек?

 

— Вот и хорошо. – крякнул Чигирь, усаживая на краю кровати. Максим чуть сдвинулся, освобождая ему место,

 

Некоторое время оба молчали. Потом участковый негромко сказал:

 

— Забери заявление.

 

Максим удивленно посмотрел на него.

 

— Что?

 

— Не губи человека. – снова глаза маньяка впились в московского практиканта. Никакой жалости в этом взгляде не было.

 

— Он меня чуть не убил.—возмутился Максим.

 

— Испугался. – Чигирь пожал плечами.

 

— Это многое меняет?

 

— Для него — да.

 

Максим покачал головой.

 

— Нет. – твердо сказал он.

 

Чигирь вздохнул.

 

— Подумай. – и, не прощаясь, ушел.

 

Максим и думать забыл об этом визите, но участковый стал появляться в его палате каждый день. И уже без фруктов. От этих визитов Максиму было не по себе. От участкового как будто волны опасности расходились во все стороны. Как будто и не полицейский вовсе, а сам Сатана в форме.

 

— Слышь, доктор, — сказал он, присаживаясь на край кровати без приглашения, — а может, не будем все усложнять? Ненец этот — Сатако — он мужик простой, дремучий. За дочку испугался, вот и сорвался. Ты пойми, если дело пойдет — его посадят. Семья без кормильца останется, дочка больная без отца вырастет. Тебе оно надо, на совести такое носить?

 

Максим отказался — сначала твердо, потом все менее уверенно. Чигирь возвращался снова и снова, каждый раз чуть настойчивее, каждый раз чуть ближе к тому, что в итоге и оказалось истинной целью этих визитов.

 

В последний раз участковый пришел с тонкой картонной папкой, положил ее на тумбочку и сказал спокойно, буднично, будто речь шла о погоде:

 

— Вот, доктор, глянь. -- достал из папки лист бумаги и положил на одеяло на грудь Максима. – Читай.

 

Максим пробежал глазами документ. И похолодел.

 

«…в исследуемом образце крови обнаружены следы диацетилморфина…»

 

Он поднял голову.

 

— Это что?

 

— Заключение экспертизы. – усмехнулся участковый-маньяк. – Ты же доктор. Что, увидел незнакомый термин?

 

— Какой еще героин? – нахмурился Максим, непонимая что вообще происходит.  Он никогда в жизни не касался наркотиков, — но по лицу Чигиря видел, что понимание документа было не главным в этом разговоре. — Это невозможно.

 

-- Все-таки термин тебе знаком. – удовлетворенно крякнул Чигирь. – Возможно, невозможно – какая разница? Главное ведь что на бумаге написано.

 

Максим молчал. Чигирь, между тем, спокойно продолжал:

 

— А если еще и в карманах порыться? – Чигирь постарался заглянуть в глаза москвича чтобы оценить степень испуга от того как все обернулось: -- Досмотр личных вещей проведем, — продолжал Чигирь все тем же спокойным тоном, — мало ли что там найдется. Сумка твоя еще в факториии осталась. Вездеход туда обратно поедет через два дня. Много чего может в сумке оказаться, доктор, пока она без присмотра.

 

В палате стало очень тихо.

 

— Вы…

 

— Нет. Не мы. Следствие.

 

Максим почувствовал, как пересохло во рту.

 

— Что вам нужно? — спросил Максим тихо, чувствуя, как холодеют руки.

 

Чигирь посмотрел на него почти сочувственно.

 

— Доктор… Ты молодой. Хороший. Не ломай себе жизнь. И другим тоже.

 

Он положил на тумбочку плотный конверт.

 

— Возьми деньги. Напиши ходатайство. И уезжай. Пока сам местами с ненцем не поменялся. Понял меня?

 

Максим все понял. Он написал ходатайство — руки дрожали, буквы выходили кривыми. Он просил учесть отсутствие претензий. Просил не лишать Сатако свободы. Просил прекратить уголовное преследование.

 

Через неделю несостоявшийся практикант уже сидел в самолете, летящем в Москву. Весь полет его не покидало чувство, будто он оставил в этом городе не только несколько дней жизни, но и что-то еще, чему пока не мог найти названия.

 

В Москве он смог купить небольшую однокомнатную квартиру в Дегунино (*252*)  -- на деньги из того самого конверта плюс небольшую доплату, накопленную за годы ординатуры. И Марина, его девушка, была этому так рада, что Максим впервые за долгое время позволил себе почти забыть про снег, про кулак Сатако, про дрожащие руки, подписывающие бумагу под диктовку участкового.

 

Она ходила по пустым комнатам, трогала стены и смеялась. Планировала, где будет кухня, где повесят книжные полки. Своя квартира, своя… Пускай однокомнатная, но своя. И даже не в ипотеке. Можно будет подумать о ребенке. А когда он подрастет – обменять на бОльшую.

 

Максим улыбался, но чувствовал себя так, словно вместе с деньгами привез домой из тундры что-то чужое.

 

Забыть пережитое на Севере получалось только днем. Ночи были такие что лучше бы их не было.

 

Первый сон пришел через несколько месяцев. Почти каждую ночь ему снилась Неко. Она стояла в его снах на границе света и темноты — маленькая, с короткой шеей и выступающими надбровными дугами, как он видел ее мельком в тот единственный раз в церкви.  

 

Она стояла посреди белой тундры. Совсем одна. Без одежды и без шапки и смотрела прямо на него. Только глаз у нее не было. Вместо них темнели пустые глазницы. Максим хотел закричать, но не смог.

 

Потом он увидел грудь девочки. Там тоже была пустота. На месте сердца не было ничего. Нет, даже страшнее -- там, где под детской малицей должна была биться жизнь, зияла дыра. Сквозь эту дыру было видно тундру за спиной девочки, снег и факелы горящего газа вдалеке.

 

Откуда-то из-за ее спины вышел старый ненец. Очень старый. Его лицо было испещрено глубокими морщинами.  Он никогда не встречал его в тундре, но откуда-то знал что это ненецкий шаман. Максим всегда в своих снах узнавал его безошибочно. В руках он держал бубен. Он не смотрел на Максима, он смотрел только на Неко. И произносил, из ночи в ночь, одни и те же слова. Всегда в одном и том же порядке -- будто заклинание, вбитое в его сон извне:

 

— Дай ей глаза… Дай ей сердце…

 

Долгая пауза.

 

— Она должна жить…

 

Еще одна.

 

— Она должна страдать…

 

И совсем тихо:

 

— Она должна найти дорогу ко мне…

 

Максим проснулся с криком, весь мокрый.  Он задыхался будто вынырнул из-подо льда. И Марина, полусонная, всегда тянулась к нему, обнимала, шептала что-то успокаивающее, гладила по спине, пока дыхание не выравнивалось.

 

— Опять? – спрашивала Марина каждый раз, и Максим кивал, не в силах объяснить, почему один и тот же сон преследует его месяцами. Хотя прошло уже больше полугода с той поездки, которую он старался не вспоминать даже в разговорах с самим собой.

 

Сны повторялись снова и снова. Иногда менялась тундра, иногда лицо старика. Иногда Неко была совсем маленькой, иногда уже взрослой. Не менялись только слова.

 

Дай ей глаза…

 

Дай ей сердце…

 

Она должна жить…

 

Она должна страдать…

 

Она должна найти дорогу ко мне…

 

Однажды Максим случайно оказался на профильной конференции, куда коллега затащил его послушать доклад о редких наследственных заболеваниях и генетических синдромах. Просто пошел за компанию потому что до обеда было нечего делать. А там после конференции должен был быть шведский стол что для небогатого младшего научного сотрудника было решающим аргументом. Максим услышал термин, который резанул слух узнаванием прежде, чем разум успел понять причину.

 

Он уже собирался уткнуться в змейку на телефоне, когда на экране появилась фотография ребенка.

 

Докладчик произнес:

 

— Мукополисахаридоз…

 

Максим замер. Следующие сорок минут он не сделал ни одной записи, просто слушал. Докладчик продолжал перечислять симптомы монотонным, лекторским голосом, для наглядности иллюстрируя их слайдами:

 

-- У таких детей встречается деформация лицевого скелета и грудной клетки, укороченная шея, огрубление черт лица. Наблюдаются проблемы с суставами. Задержка развития. Часто можно наблюдать эпизоды агрессии и прострации. И ко всему этому, что не видно невооруженным взглядом -- прогрессирующее поражение внутренних органов.

 

И с каждым новым пунктом список этот совпадал с тем, что Максим видел собственными глазами в церкви на краю тундры. Совпадал настолько точно, что у него похолодело внутри задолго до того, как он успел сформулировать мысль целиком.

 

Все складывалось в одну картину.

 

Той же ночью сон повторился снова. Тот же старик, та же дыра вместо сердца, то же заклинание. Но в этот раз Максим проснулся не с тем же ужасом, что обычно, а с ледяной, отрезвляющей ясностью.

 

Он лежал в кровати и глядел в потолок, но сон больше не шел. Он встал, не зажигая света, чтобы не разбудить Марину, достал чистый лист бумаги из принтера, пошел на кухню, сел за стол и начал записывать -- каждую деталь, каждый симптом. Каждый взгляд Неко, каждую странность, которую видел в фактории. Все, что помнил. Все, что удержала память с той единственной встречи в церкви.

 

Он, наконец, все смог сопоставить.

 

Ручка двигалась по бумаге быстро, почти лихорадочно. Как будто он боялся, что если остановится хотя бы на секунду, воспоминание ускользнет снова -- как ускользало столько месяцев, спрятанное под слоем страха и стыда.

 

Марина спала в соседней комнате необычно, неправдоподобно крепко. Обычно чуткая, просыпающаяся от малейшего шороха, в эту ночь она не пошевелилась ни разу. Ни когда скрипнул стул, ни когда Максим несколько раз вставал за новым листом бумаги. Как будто что-то — или кто-то — держало ее сон непроницаемым, чтобы она ничем не помешала ему довести дело до конца.

 

Обычно ей хватало малейшего шороха. Максим смотрел на нее, когда возвращался в комнату за бумагой. Но она все также спокойно спала.

 

За окном медленно светало когда он поставил последнюю точку. Он посмотрел на исписанные листы и впервые с той самой поездки в тундру Максим почувствовал не страх, а уверенность. Он наконец понял, чем больна Неко.

 

«Но почему тогда каждую ночь мне снитя старик, которого я никогда в жизни не видел?»

 

Ответа у него не было.

​

ПРИМЕЧАНИЕ к ИНЫМ (Глава 50А)

​

*251*. Армреслинг – соревнование на руках, когда один должен уложить ладонь другого

​

*252*. Дегунино – дешевый спальный район на севере Москвы.

​

​