Глава 56
Моисеев зашел в «Пятерочку» на первом этаже своего дома в начале десятого. Хлеб, молоко, кефир, что-нибудь к чаю – жена написала в сообщении. Ей, видимо, было лень в такую погоду спускаться, хотя она приходила домой раньше него. Ему же ничего не хотелось. Последние дни он ел механически, потому что надо, и каждый раз потом не мог вспомнить, что именно.
Магазин пропах дешевым сыром, мокрыми пальто и хлоркой. Возле касс толпился народ с пластиковыми корзинками, уставшие после работы люди выуживали из сумок кошельки, звякали бутылки пива. Моисеев заходил сюда почти каждый вечер: после работы ездить еще куда-то за продуктами сил обычно не оставалось. Сегодня он собирался, наконец, лечь спать раньше полуночи. С утра пришлось возить адвоката, потом почти три часа сидеть у Шульмана, который то требовал немедленно звонить всем, кому только можно, то велел никому больше не звонить. Моисеев уже чувствовал, что начинает раздражаться на человека, которого ему было жалко.
Петр тележку не взял — обошелся корзиной. Закинул в нее пачку сливочного масла и пакет молока. Жизнь в последнее время состояла из таких вот мелких, бессмысленных бытовых движений, за которыми он пытался спрятаться от телефонных звонков, папки с отчетами по Шульману и липкого ощущения, что они все катятся куда-то не туда.
В отделе с хлебом он стоял минуты полторы, глядя на полку и не выбирая. Батон, нарезной, бородинский. Раньше он брал бородинский. Сейчас это почему-то требовало решения.
— Темный бери, — сказал голос сзади. Голос был мягким, вкрадчивым, абсолютно неуместным в этом гудящем предбаннике супермаркета. — Он полезнее.
Моисеев вздрогнул, обернулся. Никита Салин стоял чуть позади, засунув руки в карманы дорогого пальто. На нем не было ни капли снега или грязи — казалось, он перемещается по Москве исключительно в герметичных капсулах, минуя слякоть и грязные лужи. Выглядел Салин безупречно, а главное – выспавшимся, чему сразу позавидовал Петр Константинович. Живые глаза, идеальный пробор, легкий запах хорошего парфюма, который резал нос на фоне кислых запахов, доносящихся из овощного отдела. Офицеры ФСБ центрального аппарата по своей респектабельности давно засунули за пояс бизнесменов и столичную богему. В этом районе его не должно было быть. Именно поэтому он здесь и был. Здесь не снимали и не слушали, здесь пахло картоном, дешевым кофе три в одном и подгнивающими фруктами.
Они не виделись месяц. За этот месяц Лилию перевели в СИЗО, Маргариту арестовали прямо в кабинете Кобленца, а Шульман перестал приезжать в офис.
Салин совсем не выглядел как человек, который заскочил в магазини случайно и встретил там знакомого. Он улыбнулся и протянул руку. Моисеев переложил корзину в левую. Рукопожатие было крепким, вполне товарищеским, как при случайной встрече двух бывших сослуживцев, которым есть о чем поговорить.
— Ты какими судьбами? – недовольно спросил Моисеев. — Зачем этот цирк? Мог бы позвонить.
— Мог бы. – усмехнулся, соглашаясь, Никита. -- Ты бы сказал, что занят.
— Я и сейчас занят.
Никита кивнул на продукты в корзине:
— Вижу. Надолго не задержу. Что у нас с крышей?
Моисеев внимательно посмотрел на него. В прошлый раз Салин долго говорил про юридическую помощь, независимых специалистов и необходимость оценивать риски. Сегодня на эти предисловия времени, видимо, не было.
— Сейчас не до этого, Ник. – вздохнул безопасник «Риф-Трейда»
— Это я уже слышал. Когда будет до этого?
— Ты знаешь, что у Шульмана жену арестовали?
— Знаю. Кобленец хорошо работает, когда надо, чтобы человек сам дошел.
Моисеев почувствовал, как к горлу поднимается привычная злость на чужую точность.
— Тогда чего ты спрашиваешь? – спросил он, пытаясь скрыть раздражение.
Мимо них протискивалась пожилая женщина с тележкой. Моисеев отступил к стеллажу, пропуская ее. Женщина остановилась у холодильника и принялась перекладывать пакеты с молоком, выбирая те, что стояли подальше. Салин дождался, пока она отвернется, и пошел дальше, к полкам с чаем. Петр последовал за ним. Он перехватил ручку пластиковой корзины поудобнее – так, что пальцы побелели от напряжения.
— Бедная женщина, — бесцветным голосом посочувствовал Никита уже тише. – Как, кстати, она там?
Петру стало неприятно что бывшему приятелю плевать на попавшую в беду Маргариту. Хотя почему должно быть иначе? Кто она ему? Он ее даже не знал.
— Адвокат работает. – Моисеев неопределенно пожал плечами. -- Пока ничего хорошего. Взяли на выходе из кабинета Кобленца. Я ведь предупреждал: нельзя туда деньги нести. Ни в какую. Он мне про дочь, она мне про дочь. Теперь обе сидят. Она деньги занесла — и ее взяли с порога. Это была подстава от начала до конца.
Салин выслушал, не перебивая. Даже головой покачал — без прежней усмешки.
— Сам Борис Исаакович как? – а вот этот вопрос Никита задал уже с искренним интересом.
Моисеев вздохнул:
— Плохо. Он раньше хоть за Лильку цеплялся: надо вытащить, надо помочь. Сейчас вообще не понимает, за кого хвататься. Я сегодня у него дома сидел, так он мне один вопрос четыре раза задал. С тем же выражением лица, понимаешь? Как будто в первый раз спрашивает. Он вообще уже не понимает, кто его ведет и куда. Я, кстати, тоже.
Петр внимательно посмотрел на бывшего сослуживца, но тот молчал, видимо ожидая продолжения. Салин никак не отреагировал на его ремарку.
— Шульман уже неделю не в себе. – продолжил Моисеев. -- Он в офис не приезжает. Вчера мне позвонил в час ночи и спросил, есть ли в СИЗО отопление. Я не знал, что ответить.
— Есть, — серьезно сказал Салин. — В «Печатниках» есть. Ее ведь туда закрыли, верно? Холодно, но есть.
Моисеев молчал. Теперь наступила очередь Салина поддерживать разговор чтобы он не превратился в затянувшееся молчание.
— Петя, я тебе сейчас не возражаю. Я все, что ты сказал, понимаю. И даже сочувствую, ты меня двадцать лет знаешь.
— Знаю.
— А мой шеф тебя не знает. И Бориса твоего не знает. Он знает две вещи: что человек попросил помощи и что договор до сих пор не подписан.
Моисеев поставил корзину на пол, рука затекла.
— Он на встречу согласен. – медленно проговорил Петр, почему-то глядя в пол и избегая взгляда старого приятеля. -- С Малофеевым. Ты это хотел услышать? Он согласен. Все, как обсуждали: ветеранам поможет, куда скажут — приедет. Только скажи когда.
— По встрече все в работе, -- покачал головой Салин. -- Я тебя о другом спрашиваю. С консультантами общались? Договор они вам прислали?
— Прислали. – подтвердил Моисеев.
— И?
Петр посмотрел на Салина с усталой злостью.
— Никита, я тебе сейчас про его жену рассказываю. Ты слышишь вообще?
— Все слышу. Я поэтому и спрашиваю. У человека такие проблемы, а он до сих пор не решил, нужна ему помощь или нет.
— Нужна. Я за ней к тебе и пришел.
— Тогда в чем дело?
Моисеев разозлился:
— Какой договор, Никита? У человека жена в СИЗО и дочь в СИЗО. Ты ему сейчас про комплаенс будешь говорить?
— Я — нет. — Салин пожал плечами. — Я тебе об этом говорю.
— А в чем разница? – не понял безопасник.
— В том, что ты поймешь, а он нет. Он сейчас никого не слышит, ему бумаги показывать бесполезно. Поэтому я стою здесь, перед тобой, а не перед ним.
Моисеев смотрел на витрину. Внутри девушка в форменной жилетке выкладывала на полку йогурты, один за другим, ровным рядом.
— Юристы смотрели договор. — произнес Моисеев, не отрываясь от витрины. — Вопросы есть.
— Пусть задают. Для этого телефон указан.
— Задавали. Ваши отвечают, что у них типовая форма.
Никита вздохнул.
— Петя, мы сейчас пункты договора обсуждать будем?
— В какой кабинет ваши специалисты вхожи, мне объяснили. – продолжал свою мысль Моисеев. -- А за что отвечают — объяснить никто не может.
— За свою работу.
— А если результата нет? – Петр оторвался от витрины и посмотрел на Салина.
— Какого результата? – не понял Никита.
— Хотя бы того, ради которого мы все это затеяли. Лилию выпустят? Маргариту?
Салин чуть отодвинулся от полки. Теперь он стоял прямо перед Моисеевым, и тому пришлось поднять голову.
— Подожди. Я тебе освобождение кого-нибудь обещал?
— Ты обещал помочь. – уточнил Моисеев.
— Я помогаю. Организую встречу с Малофеевым. На ней твой шеф сам расскажет, что у него случилось. Ему дадут возможность поговорить с человеком, к которому он без нас вообще не попадет. Этого мало?
— Это еще не помощь, -- отрицательно покачал головой Моисеев. -- Это пока разговор.
— Вот пусть сначала поговорит. А то он один раз уже решил, что умнее всех. Зачем ему Малофеев, зачем ему комплаенс? Сам со следователем договорится. Договорился?
Моисеев стиснул зубы. Возразить было нечего, и Салин это прекрасно видел.
— Я его предупреждал, — повторил Петр.
— Верю, -- согласился Салин. -- Только слушает он тебя, как я посмотрю, через раз.
Никита говорил без насмешки, от чего становилось еще неприятнее. Петр вспомнил, как стоял у стола Шульмана и пытался объяснить то же самое. Тогда ему казалось, что самое трудное — убедить Бориса Исааковича согласиться на встречу. Дальше можно будет хотя бы понять, чего от них хотят и с кем имеют дело. Теперь согласие было получено. И его уже оказалось недостаточно.
— Давай так, — сказал Моисеев. — Шульман идет к Малофееву. Разговаривает. Мы видим, что вопрос действительно сдвинулся. После этого садимся с вашими юристами и все подписываем. Я сам прослежу.
Салин отрицательно покачал головой, с ходу отметая это предложение:
— Не получится.
— Почему?
— Потому что вы опять предлагаете потом. Потом поговорим, потом посмотрим. Мой шеф меня спрашивает, что с «Рифом». Что я ему отвечу?
— Правду. У владельца дочь в СИЗО, теперь жена. Ему пока не до абонентского обслуживания.
Никита помолчал, разглядывая Моисеева. Петр хорошо знал этот взгляд: в РУБОПе Салин так смотрел на собеседника, который вроде бы отвечал на вопросы, но по существу не сказал еще ничего.
— Я понимаю твоего Шульмана, — произнес он, наконец. — Правда понимаю. И тебя понимаю. Но мой шеф не поймет. С его точки зрения все просто. Нас попросили, мы людей побеспокоили. Подключили кого надо. А теперь выясняется, что с нашей стороны все должно быть быстро, а с вашей можно не торопиться.
— С вашей стороны пока тоже никто не торопится. Маргариту взяли уже после нашего с тобой разговора.
У Салина изменилось лицо.
— Петя, вот это не надо.
— А что не так? – пристально посмотрел на него Моисеев.
— Не надо на меня вешать Кобленца.— Салин с ходу отверг любые инсинуации. -- Я твою Маргариту к нему не посылал. И деньги нести не советовал. Вы решили сделать по-своему. Теперь пришли обратно. Я не отказываюсь помочь. Но с какого хрена я еще и виноват в том что вы сами наворотили?
Он впервые повысил голос. На другом конце прохода женщина с молоком подняла голову. Моисеев наклонился за корзиной, переждал, пока она уйдет к кассам.
— Я не говорю, что ты виноват. – понизив голос, поправился Моисеев. Не хватало еще привлечь чье-либо внимание к их деликатному диалогу.
— А что ты говоришь? – продолжал злиться Салин.
— Что человеку сейчас тяжело. Я пытаюсь выиграть ему несколько дней. Вот и все.
Салин провел ладонью по щеке. Некоторое время оба молчали.
— Послушай меня, — сказал Никита уже спокойнее. — Я за тебя поручился. Сказал, что мы давно знаем друг друга. Что ты нормальный мужик и пустых разговоров не ведешь. Мне поверили. Поэтому сейчас я хожу и объясняю, почему до сих пор ничего не подписано. Понимаешь?
Моисеев смотрел на него и пытался понять, сколько в этом правды. Вполне возможно, Салин действительно поручился. И действительно получал за задержку от своего начальника. Только Петр никого не просил поручаться за договор, которого на тот момент даже не видел.
— Ты сказал, что я согласился? – уточнил Моисеев.
— Я сказал, что мы договоримся. – уклончиво отвел Никита.
— Со мной?
— Петя, не начинай. У тебя был выход на Малофеева?
Петр отвернулся. На полке перед ним стояли одинаковые коробки чая. Он взял одну, перевернул, ничего не прочитал и поставил обратно.
— Когда нужен договор? — спросил он.
— Вчера.
— Я постараюсь.
— До встречи с Малофеевым он должен быть подписан. Это обязательное условие. Но ты и твой Шульман должен понимать, что прием у Малофеева — это еще не закрытие дела. А без подписания договора на комплаенс не будет даже приема. Но эта встреча может решить все его проблемы. Поэтому подписать договор и попасть на прием – это в ваших интересах. Ваш Шульман может истерить сколько угодно. Мое руководство истерик не читает.
Моисеев медленно повернулся к нему.
— Вот теперь понятно. – грустно усмехнулся Петр.
— Что понятно? – не понял Салин.
— До этого мы договаривались о помощи ветеранам. Помощь ветеранам — встреча. Про договор как условие встречи разговора не было.
— Был разговор, что надо сотрудничать, абонентское обслуживание. Ты это прекрасно помнишь. Что ты как маленький?
— Не передергивай, Никита.
— Я и не передергиваю. Объясняю тебе, как сейчас стоит вопрос. Чтобы потом не было неожиданностей.
Петр покачал головой. Несколько минут назад он еще собирался просить Салина ускорить встречу. Теперь приходилось заботиться о том, чтобы ее вообще не отменили.
— А если Шульман не подпишет?
— Значит, встречи не будет. -- Салин ответил сразу. Ни сожаления, ни раздражения в его голосе уже не было.
— Даже если фонду заплатит?
— Фонд поблагодарит за помощь. А Константин Константинович может не приехать. У него служба, график меняется. Или приедет, но времени на личные беседы не окажется.
— А вы окажетесь ни при чем. – горько подитожил Моисеев.
Попал как кур во щи.
Никита промолчал. За стенкой холодильника с гудением включился компрессор. Моисеев вдруг почувствовал, как сильно проголодался. С утра выпил только кофе, потом было некогда. Он уже не помнил, когда последний раз спокойно сидел за столом и ел, не отвечая между глотками на телефонные звонки. Захотелось оторвать кусок хлеба и зафигачить его с молоком, как когда-то в студенчестве. С трудом удалось побороть голодный желудок и отогнать от головы эти мысли.
— Ты же понимаешь, что он сейчас все подпишет, — сказал Петр, возврашаясь к неприятному разговору. — Что ни положи.
Салин смотрел на него.
— Тогда не затягивайте. – поднял он палец.
Моисеев усмехнулся и отвел глаза. Больше обсуждать было нечего. Он не мог вернуться к Шульману и сказать, что встреча сорвалась, потому что его начальник службы безопасности решил проявить принципиальность. Борис Исаакович первым спросит, где этот договор и почему он до сих пор его не подписал.
— Хорошо, — сказал Петр. — Он подпишет договор. Завтра будет скан.
— ОК, -- было видно что Салин, наконец, успокоился.
Салин снова протянул руку. Моисеев пожал ее, продолжая держать корзину в правой, так что Никите пришлось неловко перехватить его пальцы поверх пластмассовой ручки.
— Не держи на меня зла, Петя. – мягче, чуть виновато, а от того и неожиданно, произнес Никита. И сказал через паузу: — Там нормальные условия. Юридическое сопровождение, консультации по комплаенсу, взаимодействие с контролирующими органами. Все по-белому, договор на бумаге, счет, платежка. Никто ни у кого ничего не отнимает. И всего-то два процента от оборота. Это смешные деньги, ни одна крыша не стоит столько. Только потому что мы друзья такая цифра. Крыша в такие дни стоит дороже, чем в сытые. Это даже справедливо. По-своему. А в твоем случае на это вообще глаза закрыли. И после подписания проблемы Шульмана станут нашими проблемами. А это уже другой уровень решения. Я не понимаю чем вы недовольны?
— Я на тебя ничего не держу. – вздохнул Моисеев. Он все понимал.
Но Салин почему-то продолжал, будто действительно оправдывался:
— Петя, -- он тронул его за рукав -- дружески, без нажима. — Я тебе по-человечески говорю. Этот вагон уже поехал. Ты можешь в него сесть или можешь остаться стоять на платформе. Но он поехал.
— Я понял. – Петру хотелось быстрее закончить этот неприятный разговор, но его приятель почему то решился на откровения именно в этот момент.
— И еще одно. — Салин посмотрел куда-то мимо, на парковку. — Ты сейчас думаешь, что ты его подставляешь. Не думай. Если он останется без нас, его через неделю разберут на части те, кто уже начал. Мы хотя бы не убиваем. И с нами у него есть шанс выйти из всего этого.
Моисеев молчал. Он думал не об этом. Он думал о том, что пришел к Салину сам. Что три недели искал выход на Малофеева, обзванивал старые номера, просил, унижался. И нашел. И привел. Не Салин пришел к Шульману. Это он, Петр Моисеев, привел Салина в дом Шульмана.
Никита задержал его руку еще на секунду, словно хотел что-то добавить, но передумал:
— На связи. – коротко махнул рукой Никита и пошел к выходу. Он обогнул очередь и протиснулся мимо кассы. Кассирша что-то спросила у него. Салин показал пустые ладони, и она снова повернулась к покупателю.
Моисеев посмотрел в корзину, вспомнил, зачем пришел, и взял первую попавшуюся пачку печенья. Пока стоял в очереди, в кармане коротко завибрировал телефон. Эьто было сообщение от Шульмана:
«Петя, есть новости?»
— Пакет нужен? — спросила кассирша, возвращая его в реальность.
— Да.
Моисеев расплатился, забрал покупки и вышел на улицу. До его подъезда было меньше ста метров. В окнах собственной квартиры горел свет, жена ждала что-то к чаю. А голодный желудок ждал ужин, снова начиная сосать под ложечкой. Он достал телефон и набрал Шульмана. Шульман ответил сразу, будто все это время сидел с телефоном в руке.
— Что там, Петр? Есть новости?
— Да, по встрече. – уклонился Моисеев. Не обсуждать же по телефону, который возможно уже был на прослушке, учитывая непонятное развитие событий. -- Надо поговорить.
— Приезжай. – без раздумий согласился его шеф. -- Я дома. Приезжай скорее.
Моисеев убрал телефон и пошел к машине. Пакет с хлебом и печеньем положил на пассажирское сиденье. Бородинский в пакете медленно оседал под собственным весом.
Внутри Моисеева все сжалось от липкого, осязаемого страха. Не опасения – именно от страха. Он уже забыл это чувство и не мог вспомнить когда боялся по-настоящему в последний раз. Времени, похоже, не оставалось вообще. Был ли еще выход – вот в чем вопрос.
Выворачивая со стоянки перед магазином, Петр отломал кусок бородинского и стал жевать чтобы хоть как-то унять дрожь в руках. С первыми крошками желудок тоже отпустило.
Для маршрута в Жуковку ему не нужен был навигатор. Дорогу он знал наизусть. Там, куда он ехал, никто не ждал комплаенса, все ждали чуда от Малофеева. А он везет крышу.
Крышу ли?
Крыша — это когда тебя прикрывают. А это было другое. Это был вход в комнату, которую еще только предстояло назвать спасением.