Это текст. Нажмите, чтобы отредактировать и добавить что-нибудь интересное.
Сергей Патаев
ЧЕРНЫЕ СЛЕЗЫ
ИНЫЕ
(Глава 44А)
-- Сколько твоей? – спросил Хадко.
Завтра именно ему предстояло сойтись в поясном бою с Сатако.
-- В июле будет четыре, однако. – ответил Сатако.
Хадко могучей лапишей потер свой нос, который покраснел на морозе.
-- У меня два нацекыха (*231*). – и указал на большую группу детей и подростков, обступивших рассказчика.
Сатако не пришлось прислушиваться чтобы разобрать слова – у Сэвти голос как у громкоговорителя. Его вполне могли слышать даже в Ноябрьске, чьи многоэтажки неясно проступали сквозь легкий туман и дым от костров.
-- Каждый год, когда на землю приходит месяц молчаливого снега (*232*) и солнце начинает свой путь в верхний мир, сыны хасаво, потомки славных Северных людей, собираются на зов предков, чтобы вспомнить славные дела их и состязаться между собой в силе и ловкости.
Сатако перевел взгляд на своих – Елю и Неко. Они стояли чуть поодаль, но было видно что Еля слушает рассказчика с удовольствием. Да, Сэвтя умел завладевать умами. Великий человек! Учитель в интернате, однако. Все ненецкие дети Ямала у него учатся. И Неко через два года отправится к нему в интернат и будут они ее видеть только на выходных, раз в месяц. Пришельцы забирают детей чтобы учить их своей грамоте, туалетам в доме и мыться каждый день. Не каждый потом хочет возвращаться в чум, однако.
Пришельцы отнимают не только землю. Но и детей. Их души.
Но никто и никогда не посмел бы назвать Сэвтю прислужником пришельцев. Он смог добиться чтобы в интернате преподавали на ненецком языке. Проводил время с детьми, учил их плести тынзян, стрелять из лука. А самые успешные потом получали награду – путевку на теплое южное море. Сатако однажды даже читал об этом в газете. Там брали интервью у Сэвти и какого-то пришельца, который был спонсором, давал деньги на поездки детей к морю, а также покупал учебники на ненецком и инвентарь для плетения и поделок в национальном стиле.
Как же было его имя? Сатако напрягся. После того, как Вавля саданул его в балке по голове, он не то чтобы все забыл, но некрторые вещи стал вспоминать с трудом. Особенно с именами это проявлялось. Бывает, стоит перед ним человек, он знает его, но имя получается вспомнить с трудом.
Сатако не был ни у какого врача. Сам разработал систему, при которой удавалось покопаться в собственной голове, выискивая зацепки, которые помогали восстановить события а через них и имена.
Так, попробуем. Сатако мысленно нашел в памяти газету, в которой это читал. Так, это была «Наръяна Нгэрм» (*233*), точно. Там тоже работают почти одни хасаво. Они часто ездят по стойбищам и факториям, беседуют и бесплатно раздают свою газету. Сатако газет не покупал, к нему они попадали по случаю – что-то завернут в автолавке или привезут вот эти кочующие журналисты.
Точно, «Нарьян Нгэрм». Он мысленно попытался представить перед глазами эту статью. Зрительная память попрежнему была отменной. И вот он видит перед собой статью с интервью. Фотография с моря, много детей хасаво, радостно плескающихся в теплых водах заходящего Солнца. Сэвтя и второй, пришелец, на той же фотография крупным планом. И слова Сэвти в тексте
«…Особая благодарность Святославу Максмимовичу Корнейчуку, бизнесмену из Сургута, большому поклоннику традиционной культуры коренных народов Севера, который много лет спонсирует наш интернат и ежегодные поездки на Черное море для наших лучших учеников...»
Сатако открыл глаза и засмеялся себе в редкие усы. Да, как-то так. Память у меня еще ого-го, Вавля не все мозги отбил. Вернется, однако, память. Никуда не денется. Ему показалось что он увидел этого самого Корнейчука с фотографии рядом с Сэвтей, но через мгновение лицо показавшееся знакомым скрылось за чьей-то спиной и Сатако переключился на свою семью.
Еля тоже с удовольствием слушала Сэвтю. Ей, как и Сатако, не повезло у него учится, их домашнее обучение можно было вообще не считать учебой. Но аттестаты об окончании девяти классов у обоих были. Как и у других хасаво их поколения. Они были из семей тэтто. Их родители платили большие деньги чтобы не отдавать своих детей в интернат. Читать, писать, считать кое как их обучила Нина-Дай-На-Пиво, которая раньше была и учащейся в таком интернате, и учителем, а потом неожиданно для всех вернулась в факторию и осталась там навсегда. Без всяких подробностей почему и зачем. Никто в фактории не знал ее историю.
-- По одной из легенд, -- продолжал Сэвтя своим громогласным голосом. – наш земляк, охотник-хасаво, именно так нашёл спасение от стаи волков. Они преследовали его. Он был на краю гибели. Но, собрав все силы, он прыгнул сразу двумя ногами на первый в речке камень, с него на второй, со второго на берег. Это позволило ему остаться в живых. Именно так и появился наш национальный тройной прыжок. Хотя на самом дело это три последовательных прыжка толчком двух ног с места – как будто скачешь по кочкам на реке или болоте.
-- А он спасся? – взволнованно спросил какой-то мальчик.
Сэвтя ласково улыбнулся ему:
- Конечно, спасся. Как же бы мы узнали о таком чудесном спасении?
Послышались вздохи облегчения юных слушателей.
Еля с сожалением посмотрела на Неко. Девочка сидела на корточках недалеко от матери и, казалось, совсем не слушала Сэвтю. Неко молча перебирала гладкие камушки, складывая их в понятные только ей узоры. Иногда при этом она улыбалась и что-то тихо шептала. Или просто шевелили губами? Еля не могла разобрать. А иногда вдруг замирала, будто прислушиваясь к чему-то чего никто больше не слышал.
Еля привычно поправила дочери меховую шапку на завязках.
-- Тебе не интересно что дядя рассказывает?
Неко даже не подняла головы. Еля вздохнула.
-- А откуда пошло метание топора? – спросил кто-то
-- Говорят, один оленевод, любуясь полетом стаи лебедей, начал искать вокруг предметы, которые смогли бы взлететь, как птица в небо. Тут ему подвернулся топорик. Хасаво вырезал его ручку под вид птичьего крыла и запустил в небо.
Как же он увлекательно рассказывает! Еля чуть не всплакнула. Теперь она понимала, за что хасаво суют деньги чтобы купить место для своих чад именно в том интернате где преподает Сэвтя. Он сохраняет хасаво в хасаво. По слухам, в прошлом году место в том интернате стоило десять оленей. Как было бы замечательно чтобы и Неко попала в этот интернат. Если, конечно, здоровье позволит. А так бы и культуру нашего народа сохранила, и могла бы покупаться в теплом Черном море.
Надо будет попросить Я-Небя когда вернемся в факторию.
-- Хороший получился праздник, -- сказал Хадко.
-- Да, согласился Сатако.
В этом году День Оленевода впервые проводили в окрестностях Ноябрьска. Обычно приходилось ехать в соседний Пуровский район – в Тарко-Сале, Ханымей, Халясавэй или в Харампур. Там из года в год проводили День Оленевода. Ближайшим был поселок Ханымей, туда на оленьей упряжке было 6-7 часов пути напрямую или по зимнику. До Ноябрьска -- в два раза меньше.
Прошлым летом какая-то пришельская газовая компания обустроила набережную на южном берегу озера Ханто. Даже установили гигантские буквы – Я (сердечко) ХАНТО. Оно очень красиво светилось ночью в цветах триколора – флага пришельцев.
Этой весной здесь решили провести День Оленевода – впервые в Ноябрьске. Город находится на самом юге Ямала и удален от основных путей кочевья, поэтому ранее День Оленевода сюда не заезжал. Хотя хасаво и жили по всему Ноябрьскому району но каслать оленей уходили далеко на север -- в Пуровский район и даже дальше, доходя порой до берегов ледовитого Карского моря.
Вдоль южной набережной озеро Ханто раскинулась настоящая деревня из чумов. Там можно было отведать строганины, вяленой рыбы, примерить малицу, купить сувенир из кости.
В программке, которую раздавали всем желающим, было написано что будет концерт, конкурс национальной одежды, соревнования по национальным видам спорта, катание на оленьих упряжках и экскурсии в чум. Ну и северное многоборье, разумеется.
В течение всех трех дней праздника работает торговая ярмарка, где можно купить сувениры и продукцию традиционных промыслов хасаво.
Сатоко посмортрел на юго-восток. Оттуда уже возвращаются с оленьих гонок участники, отъездившие свои заезды. Побороться есть за что. Новый снегоход достанется победителю. Всего заявилось под сотню участников. Сатако не не любил гонок, он ждал силовых состязаний.
К неудовольствию Сатако было много пришельцев – приходили целыми семьями, с детьми. Они тыкали пальцев в хасаво и громко смеялись. Как в зоопарке. В Ханымее такого никогда не было. Потому что не было там лупо. Только коренные жители.
Здесь же праздник решили провести под боком у большого города. Всего четыре километра было до центра. Даже бесплатные автобусы пустили от Детского Парка. Машинами горожан была уставлена все проезжая часть сколько хватало глаз. Похоже, пришельцев здесь больше чем самих хасаво.
Сатако проходил мимо сцены на которой выступал какой-то солидный дядька. Судя по всему, половину его слушателей составляла его же собственная охрана и полиция, а также съемочная группа местного телевидения.
-- … Геннадий Платонович Колесников… - донеслось до хасаво.
До метания тынзяна оставалось еще примерно час и Сатако решил размяться чтобы проветриться перед состязанием и привести мысли в порядок. Через нарты он уже прыгал вчера, показал четвертый результат. С Хадко в поясной борьбе сойдется завтра, в последний день праздника. Сегодня – метание тынзяна на хорей (*234*).
Он свернул в сторону чумовой деревни. Или деревни из чумов – Сатако задумался как будет правильно на русском. Наверное, деревня из чумов. Чумовая – это от слова чума, злое слово в языке пришельцев. Страшная болезнь, которая не щадит ни людей, ни оленей.
Лупо радостно переходили из одного чума в другой. Все было для них интересно. Сфотографироваться в малице, отведать строганины. Возле одного из чумов Сатако увидел Вавлю – своего бывшего работодателя в рыболовной артели. Он не стал к нему подходить, свернул в право чтобы не встретиться случайно взглядами.
Это Вавля огрел тогда его чем-то тяжелым по голове, когда пытался разнять драку. Они не расстались врагами. Сатако, когда пришел в себя, узнал что Вавля сильно избил насмешника, который хотел получить Елю в качестве медонзяя. Вавля же потом заботливо, как еще не каждая медсестра, обработал рану на его голове. Но на этом карьера Сатако в артели закончилась. Оппонентом Сатако в этой драке был племянник Вавли. Поэтому выбор бригадира был очевиден – Сатако отправили в факторию как только появилась возможность. Но не даром о Вавле говорили как о порядочном человеке. Тайком, чтобы не видели остальные, он сунул в сумку Сатако сто пятьдесят тысяч рублей. Большие деньги для Севера. Семья в фактории может жить на них несколько месяцев.
Так что неприязни к Вавле у Сатако не было. Но и лишний раз встречаться не хотелось. Неудобно как-то. Да и о чем говорить. что вспоминать? Драку? Не состоявшуюся работу? К тому же тот самый племянник был сейчас рядом с Вавлей, помогая ему продавать рыбу обступившим чум пришельцам.
После изгнания из артели Сатако вернулся обратно в факторию. Целый год он выпасал оленей за всех подряд. И уже скоро дела снова пошли в гору. Стадо, хоть и поредевшее после того как частковый Чигирь и покойный перекупщик Байрам отняли его оленей за бесценок, снова стало прирастать. Несколько важенок принесло приплод. Соседи, чьи стада он выпасал, расчитывались с ним не деньгами, а оленями. Что-то удалось прикупить с денег, доставшихся от Вавли. С той же тихой упертостью, с которой Сатако делал все в жизни, он постепенно восстанавливал утраченное.
Но он еще не тэтто. Пока еще не тэтто.
Сатако повернул в сторону площадки где уже устанавливали хорей.
Старики заранее занимали места, спокойно наблюдая за происходящим. Еля тоже переместилась ближе к площадке – она знала что Сатако будет состязаться в метании тынзяна на хорей. Она видела как он тренировался – свой собственный хорей установил на пятаке перед домом в фактории и целыми днями, когда не был занят оленями, метал аркан на шест с расстояния в пятнадцать метров – именно с такого расстояния метали на соревнованиях. Она очень хотела чтобы Сатако победил.
Главный приз – снегоход. Он стоял и сверкал на высоком полуденном Солнце.
Неко перенесла с собой камешки, и как обычно устроилась на корточках возле матери, не обращая внимания ни на что вокруг. Она всегда играла в камешки – дома, на улице. В каслание Сатако их больше не брал. Каслал без них, с братьями и племянниками. Это было единственное занятие, способное надолго ее успокоить. Единственный язык, на котором Неко разговаривала с миром. Хвала духам, приступы случались все реже и реже. Но Неко все также не хотела ни с кем разговаривать. Хотя понимала все что ей говорили.
Начались состязания. Первым выступал не Сатако. Какой-то парень из Вынгапура. Еля механически смотрела на первого спортсмена, но думала о своем. Парень и тынзян – как одно целое. Два взмаха – и вот тынзян намотан на его руке. Бросок вперед, разгон на четыре шага – и вот тынзян летит на хорей с расстояния в полтора десятка метров.
Еля вдруг почувствовала будто кто-то тронул ее за плечо, хотя рядом никого не было. Она обернулась – никого. Подняла голову и увидела старика-хасаво, которого никогда прежде не видела – ни в фактории, ни на соседних стойбищах. Несмотря на мороз в минус 17 градусов старик был без шапки и она видела его серебристо-седые волосы. В доверешение ко всему на нем бла малица, но без меховой подкладки. Такую носят летом. Но никак не в конце марта. Еля почувствовала что ее это не удивляет. Как будто так и должно быть.
Старик стоял поодаль, не двигаясь, и просто смотрел на нее. Не так как смотрят люди. Его взгляд как будто был рукой, а рука уже была на ее плече.
Она вдруг осознала что идет к нему. Снег под ногами не скрипел, хотя должен был скрипеть в такой мороз. Неожиданно она стала разбирать что Неко бормочет камушкам. Она называла их по именам. Но эти имена были Еле не знакомы. Но Еля откуда-то знала что это имена а не просто звуки.
Еля молча поднялась и пошла следом за мамой. Но смотрела она на старика. Только один камешен Неко взяла с собой. Никто их не окликнул. Никто будто даже не заметил что они встали и пошли.
Чум старика стоял там, где минуту назад не было ничего кроме снежной равнины. Еля и Неко вошли внутрь. Еля не помнила чтобы она отодвигала полог, садилась. Она перестала чувствовать себя, не могла пошевелить ни рукой ни ногой. Будто выпила слишком много вина на празднике, хотя не пила ничего.
Перед глазами стоял туман. Не белый, не серый – Еля не знала ему названия. Внутри было темно. Пахло дымом, сухими травами и чем-то еще – древним, почти забытым. Старик сидел возле очага. Перед ним лежал бубен. Он не бил в него. Лишь положил иссохшую старческую ладонь на
потемневшую кожу.
Старик все также не бил в бубен. Но бубен зазвучал – не снаружи и не изнутри. Где-то посередине – там, где кончалось тело и начиналось что-то еще.
Еля не видела – скорее почувствовала – Неко без страха подошла к старцу и отдала ему камешек с которым играла. Она назвала камешек по имени но Еля тут же забыла это имя и знала что никогда больше его не вспомнит. Камень растворился на старческой ладони и исчез без следа.
Старик не двигал губами, но его голос доносился как эхо в колодце – далекий, но отчетливый в каждом слоге.
Я так и знал.
Это она.
Она одна из нас
Но еще рано. Очень рано.
Она должна выстрадать.
Она должна сама найти дорогу ко мне.
У Ели зашемило сердце. Она хотела спросить:
Кто она?
Для чего рано?
Что происходит?
Но губы не слушались. А голос повторил:
Она должна выстрадать.
Она сама должна найти дорогу ко мне…
Последние слова эхом растворились в тумане.
-- Победил Сатако!
Еля вздрогнула. Она снова была на деревянной трибуне, перед ней снова было поле.
Она обернулась. Чума нигде не было. Не было и следов полозьев, которые должны были привезти сюда странного старика. Ни единого отпечатка ноги там, куда, как ей казалось, она шла.
Толпа взорвалась криками. Арбитр поднял руку Сатако – он выиграл. Люди хлопали. Кто-то смеялся. Дети бегали между нартами, перед хореем. Будто ничего не произошло.
Неко как ни в чем не бывало сидела рядом, на прежнем месте. Она все также спокойно и сосредоточенно перекладывала камушки из одной ладони в другу. Потом разложила их перед собой. Еле вдруг показалось, что одного камушка не хватает. Какого камушка? И она вспомнила как камень исчезает на ладони старика.
Не обращая внимания на аплодисменты победителю и даже на Неко Еля резко встала и побежала туда где, как она помнила, стоял этот странный чум. Сделала несколько шагов и остановилась. Чума уже нигде не было. Или… Его никогда не было? По спине медленно пробежал холодок.
Что это было? Сон? Обморок? Или…
-- Еля!
Она обернулась. К ней бежал Сатако. Лицо мужа сияло -- она давно его не видела его таким. Сатако обнял жену, поцеловал в холодную от мороза щеку. Счастлив! Еля почти забыла каким он бывает счастливым.
Она улыбнулась ему в ответ. Обняла и уткнулась лицом в меховой воротник. От Сатако пахло дымом и потом. Но это не отталкивало. Это был родной запах родного человека. Своего человека. Она крепче прижалась к нему. Сатако что-то горячо рассказывал ей на ухо, но в ушах у нее стояло эхо других слов:
Она должна выстрадать.
Она сама должна найти дорогу ко мне…
-- Молодой человек! Куда же вы убежали? А приз?
Сатако и Еля засмеялись. Оторвавшись друг от друга они разом обернулись. К ним шла целая толпа. Люди улюлюкали и скандировали его имя. Во главе этой процессии был полный пришелец, замотанный в шарфик так что только глаза были видны. Утепленные фабричные штаны и дубленка без всяких слов говорили что это не хасаво.
Лупо высоко полнял над головой руку в перчатке, в которой блеснул кусок металла.
-- Сатако, Вы – выиграли метание тынзяна на хорей. Поздравляю. И наш главны приз -- снегоход – теперь ваш. -- И он протянул ключи победителю.
Сатако был счастлив. Он сейчас любил всех на свете. Даже пришельцев. Сатако подошел к толстяку в дубленке и крепко обнял его.
-- Спасибо. – растроганно сказал лупо, когла Сатако его отпустил. Сняв перчатку, пришелец протянул руку для рукопожатия: -- разрешите представиться. Корнейчук Святослав Максимович, спонсор…
ПРИМЕЧАНИЕ к ИНЫМ (Глава 44А)
*231*. Два нацекыха (ненец.) – два пацана. Нацекыха – слово во множественном числе, в единственном числе будет нацекы.
*232*. Хэне (ненец.) – первая половина марта, с ненецкого переводится как месяц молчаливого снега и удачной охоты.
Вторая половина марта – Нум сар ню лэрха -- «месяц чистого неба». Солнце начинает подниматься выше, днем наст слегка подтаивает, а ночью замерзает, из-за чего снег начинает громко хрустеть, и охота прекращается
*233*. «Няръяна Нгэрм» — это единственная газета на Ямале, полностью издающаяся на ненецком языке. В переводе на русский – «Красный Север».
*234*. Хорей (ненец) — это деревянный 5-метровый деревянный шест, который помогает оленеводу управлять оленьей упряжкой. На него же метаю тынзян (аркан) во время соревнований по северному многоборью.