Это текст. Нажмите, чтобы отредактировать и добавить что-нибудь интересное.
Сергей Патаев
ЧЕРНЫЕ СЛЕЗЫ
Глава 48
Кабинет Бориса Шульмана давно перестал быть похож на кабинет успешного бизнесмена. На длинном столе лежали не договоры и финансовые отчеты, а ходатайства адвокатов и исписанные листы с фамилиями следователей, прокуроров и людей, которые «могли помочь». За последние месяцы Шульман почти не занимался бизнесом. Весь его мир сузился до одного человека -- Лилии.
Моисеев не любил заходить в кабинет Шульмана без стука, даже после стольких лет службы у него. Но в этот раз стучать не стал — просто вошёл, прикрыл за собой дверь. Он остался стоять у порога, пока Борис Исаакович не поднял глаза от бумаг, которые в последние недели читал, не понимая ни слова из прочитанного.
— Есть новости, — сказал Моисеев. — По Малофееву.
Шульман отложил ручку.
— Говори.
— Через него можно зайти на Кобленца и решить вопрос. Малофеев – его непосредственный руководитель. Глава ГСУ.
Шульман вздохнул. Не дождавшись ответа, Петр продолжал:
— Один мой старый контакт вывел меня на Малофеева. Будет прием — открытие реабилитационного отделения для ветеранов следствия, на следующей неделе. Малофеев будет там лично, не через помощников. Я договорился, чтобы вас представили как жертвователя фонда. Пять минут разговора наедине — больше не нужно.
Шульман все также молчал, взгляд его был какой-то нервно-рассеянный. Впрочем, оно и не удивительно учитывая напряжение последних месяцев. Борис Исаакович потер лицо ладонями — жест, ставший за последний месяц у него постоянным. Как будто он пытался стереть с кожи усталость, которая все равно проступала снова через минуту.
— Возможно, всё решится раньше, — наконец, устало произнес он.
— В смысле? – не понял Моисеев.
— Кобленец пошёл на контакт. – выдохнул Шульман, почему-то стыдливо отводя взгляд.
Моисеев напрягся сразу, ещё до того, как Шульман продолжил. По одной только интонации, с которой босс произнес фамилию следователя. Как будто она уже стала для него не угрозой, а надеждой.
— Он согласился взять деньги, — продолжил Шульман, и в его голосе появилось то, чего Моисеев не слышал у него давно — что-то похожее на облегчение, почти на радость. — Разрешил Маргарите Самуиловне повидаться с Лилией в СИЗО. Обещает изменить меру пресечения на подписку о невыезде, а потом закрыть дело. Полмиллиона долларов.
Моисеев нахмурился.
— Он сам это предложил?
Шульман отрицательно покачал головой.
— Через посредника. Я разговаривал с ним в кафе в Техническом переулке. Они сами меня нашли. Кобленец только место указал где ждать его связного.
— Как деньги будут передаваться?
Шульман ответил спокойно, словно уже много раз прокручивал этот разговор у себя в голове.
— Марго сама принесет первый транш. В ГСУ, лично. Второй — уже после закрытия дела — принесет Лилия, туда же.
В кабинете стало тихо. Это молчание было красноречивее любых слов, но Шульман либо не заметил его, либо не захотел замечать.
Моисеев долго смотрел на Шульмана. Потом очень спокойно спросил – так спрашивают у психически больных чтобы не вызвать саморазрушительной реакции:
— Борис Исаакович… Вы сами слышите, что сейчас сказали?
— Слышу.
— Вы действительно собираетесь нести полмиллиона долларов в Следственный комитет?
— Если это вернет мне дочь.
Произнося это Шульман поднял на Моисеева глаза. Дикий взгляд смертельно больного или сумасшедшего. Петр понял что в таком состоянии его босс об освобождении дочери будет договариваться даже с инопланетянами.
Моисеев покачал головой.
— Это плохая идея.
— Почему?
— Потому что она слишком плохая.
Шульман раздраженно посмотрел на него.
— Объясни.
— Деньги не несут в ГСУ. Никогда. Их передают через посредников. Через адвокатов. Через благотворительные фонды. Через десятые руки. Но не туда. Этоможет быть подставой.
— Не может, — Шульман махнул рукой, не глядя на него, снова взявшись за ручку, будто разговор был уже окончен. — Кобленцу это не нужно. Ему самому эта сделка выгоднее любой подставы.
— Откуда вы знаете?
— Потому что ему нужны деньги. – раздраженно ответил Шульман как человек вынужденный объяснять очевидное.
— А если нужны не деньги? – не замечая раздражения босса, продолжал гнуть свое Моисеев.
Шульман устало потер переносицу.
— Петя…
— Если это провокация?
Шульман покачал головой:
— Не думаю.
— Если вас просто документируют?
— Не думаю.
— Если хотят посадить еще и Маргариту?
Шульман резко повысил голос:
— Хватит!
Из соседней комнаты донесся приглушенный телефонный звонок. Оба машинально замолчали. Через несколько секунд секретарь сняла трубку.В кабинете снова стало тихо.
Моисеев заговорил уже значительно спокойнее.
— Борис Исаакович… Я двадцать лет работаю с безопасностью. В РУБОПе, у Вас. Я видел разные схемы. И сам ходил, заносил, решал вопросы. И то что я сейчас от Вас слышу - мне не нравится. Очень не нравится.
Шульман устало смотрел в окно.
— Мне тоже. – наконец, проговорил он, не оборачиваясь.
— Тогда зачем? – Петр Моисеев подошел и стал рядом. И принялся убеждать шефа, взывая к здравому смыслу человека, который из-за свалившейся на него беды давно выставил за дверь здравый смысл и рациональность. -- Деньги в ГСУ носить нельзя. Это первое, чему учат. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не приносить наличные прямо в здание следственного управления. Там камеры на входе, там журнал регистрации посетителей, там…
Шульман повернулся к нему и Моисеев осекся, увидев влажные от слез глаза своего руководителя.
-- У меня нет выбора. – прошептал Шульман.
Но Петр не собирался сдаваться просто так. Он хорошо относился к своему боссу, уважал его. И в этой трудной ситуации действительно прилагал все усилия чтобы помочь в решении проблемы, которая на первый взгляд и проблемой-то не казалась.
— Есть!. – как можно убедительно постарался произнести главный безопасносник «Риф-Трейда». – Выбор есть всегда.
— Какой?
— Малофеев.
— Не хочу. – замотал головой Шульман.
— Почему??? – удивленно воскликнул Моисеев. Он смотрел на Шульмана как на идиота – неумеющий плавать сам отталкивал спасательный круг.
— Потому что если все можно решить сейчас, зачем тащить наверх еще одного человека? – угрюмо парировал его шеф.
Моисеев наклонился вперед.
— Потому что наверху хотя бы играют по понятным правилам.
Шульман усмехнулся.
— Ты правда в это веришь?
— Больше, чем в передачу денег в ГСУ.
Шульман молчал. Моисеев понимал — он уже проигрывает этот разговор. Но продолжал:
— Тогда хотя бы передавайте иначе. Через кого-нибудь. Через посредника. Через адвоката. Через кого угодно. Только не напрямую.
Шульман покачал головой.
— Нет.
— Но почему???
— Потому что условия ставлю не я. – горько ответил Борис Исаакович и снова отвернулся к окну.
Моисеев закрыл глаза. Он слишком хорошо знал это состояние когда человек хватается за единственную соломинку.И начинает убеждать самого себя, что она выдержит. Даже если понимает, что это не так. Даже если все вокруг твердят что это не так.
— Петр, — наконец, не оборачиваясь, подал голос Шульман, и в голосе впервые за весь сегодняший разговор прозвучало раздражение, — я слышу тебя. Правда, слышу. Но у меня дочь в СИЗО второй месяц. Второй месяц, понимаешь? И вот наконец появился человек, который говорит: я решу вопрос. И не просто человек – сам следователь Кобленец, чтоб он сдох, паскуда, Его человек ко мне подошел в кафе и объявил условия. И сказал что либо так либо никак. Торг не уместен. И ты хочешь, чтобы я сейчас начал спорить с ним о процедуре передачи денег?
— Я хочу, чтобы вы остались живы и на свободе, когда Лилия выйдет, — парировал Моисеев. — Есть способы сделать это безопаснее. Через посредника, не в здании, не лично Маргаритой Самуиловной…
— Нет, — Шульман встал из-за стола, и это простое движение — не крик, не удар кулаком — прозвучало для Моисеева окончательнее любого повышенного тона. — Кобленец сказал так. Я не собираюсь ему указывать, как ему удобнее.
Моисеев смотрел на него и видел не расчетливого дельца, привыкшего десятилетиями просчитывать сделки на несколько шагов вперёд, а человека, который наконец нащупал соломинку и вцепился в неё так, что уже не мог разжать пальцы. Даже понимая — где-то на самом дне рассудка — что соломинка не выдержит.
— К Малофееву вы, значит, не пойдёте, — грустно подитожил Петр.
— Зачем? Если это решится раньше и без ФСБ.
— А что делать с ФСБ? — Моисеев занервничал. Неужели только он один остался в здравом уме в этом дурдоме.
Шульман непонимающе посмотрел на него.
— В каком смысле?
— Они же просились стать крышей.
Шульман как будто вспомнил что-то что не заслуживало внимания:
— Да, просились. – рассеянно произнес он, возвращаясь за стол, на ходу рукавом пиджака вытирая слезы.
Моисеев тоже пошел за ним и подошёл ближе к столу, продолжая немым вопросом сверлить сначала макушку, а потом и лоб Шульмана. Борис Исаакович проблеском сознания понял что вопрос, судя по всему, не пустяковый. И какой-то ответ Петру надо дать.
— Не нужны. – глухо отозвался Шульман, пытаясь поудобнее устроиться в кресле. -- Мы не воспользовались их выходом на Малофеева. Они нам не нужны. И их крыша тоже.
Моисеев тяжело вздохнул и покачал головой. Просто удивительно как некоторые люди, не выбравшись из одного геморроя, способны на ровном месте создать себе еще один. Ранее он никогда не замечал в своем шефе таких талантов.
— Борис Исаакович… -- вздохнул Петр. -- Такие люди не любят, когда их используют как запасной вариант. Они предлагали крышу. Мы не воспользовались их выходом на Малофеева, пошли своим путём. Вы думаете, они просто так это забудут?
Шульман пожал плечами.
— По-хер.
— Они могут сами прийти и напомнить о себе. Они-то уже считают что «Риф» под ними.
— Пусть приходят. – отмахнулся Шульман и громко высморкался в бумажное полотенце. Похоже, здравый смысл покинул эту голову вместе со слезами.
— Они не отстанут.
— По-хер.
Моисеев впервые позволил себе говорить жестче обычного.
— Вы сейчас одновременно лезете в Следственный комитет, игнорируете ФСБ и пытаетесь договориться с Кобленцом. Это слишком много.
-- Я сказал — по хер, — повторил Шульман, и в этот раз слово прозвучало не грубо, а устало. Как последний рубеж обороны человека, у которого больше не осталось сил держать защиту по всем направлениям сразу. — Они не отстанут — хорошо, не отстанут. Разберемся с этим потом. Сейчас для меня существует одна вещь на свете, Петр, одна: вернуть Лилию домой и закрыть дело. Все остальное — потом. Потом буду думать про ФСБ, про Малофеева, про то, что Кобленец может кинуть, про все. Сейчас — нет. Сейчас я даже думать об этом не хочу.
Моисеев смотрел на него ещё несколько секунд, потом опустил взгляд.
— Как бы не утонуть под этими завалами, Борис Исаакович, — сказал он тихо. — Вы откладываете слишком много на «потом». Рано или поздно все это «потом» придет разом.
Шульман посмотрел на него — и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. Как будто где-то внутри он знал, что Моисеев прав. Но это длилось лишь секунду. Потом он снова сел за стол, придвинул к себе бумаги и произнес уже спокойнее -- тоном человека, закрывающего тему:
— По хер, Петр. Иди работай.
Моисеев с грустью понял что дальше переубеждать и взывать к здравому смыслу бесполезно. Шульман слепо шел по тому пути по которому его вели манипуляторы из ГСУ.
Уже у самой двери он услышал смертельно усталый и совсем тихий, еле слышный голос своего шефа. Он как будто извинялся за свое решение:
— Мне плевать на Кобленца. Плевать на ФСБ. Плевать на деньги. Плевать на акции. Мне сейчас нужно только одно -- чтобы моя дочь вернулась домой. Чтобы она перестала спать на железной койке. Чтобы она перестала жить среди уголовниц. Чтобы она снова была дома. Все остальное… — Он махнул рукой. — Потом разгребем.
Моисеев обернулся, намереваясь в последний раз попробовать переубедить босса:
— Как бы нам под этими завалами не утонуть.
Шульман не отвечал. И только лысая макушка смотрела на безопасника. Моисеев кивнул, хотя кивать было уже некому. Шульман снова склонился над бумагами, не видя в них ни строчки. Петр развернулся и вышел из кабинета, думая о том, что впервые за годы службы службы у этого человека видит его не расчетливым, а слепым. И слепота эта, рожденная отчаянием отца, может стоить дороже, чем сама сделка с Кобленцом.