СЕРГЕЙ ПАТАЕВ

Глава 46

​

Катя посмотрела на часы над плитой в третий раз за десять минут — механическая привычка, от которой она не могла избавиться с тех пор, как узнала, что сегодня он приедет. «Скоро буду» — вот и всё, что она получила несколько часов назад одной строчкой со скрытог ономера. И по этой единственной фразе, написанной как обычно его скупыми словами, она поняла, что это он. Потому что за пять лет их — если это вообще можно было назвать этим словом — отношений он ни разу не звонил с одного и того же номера дважды. А чаще его звонки определялись на дисплее как «Номер скрыт»

​

Вот сволочь, подумала Катя. Как будто только недавно уехал по делам, а сейчас возвращается. Но это не так. Точно также этот гад заскочил в декабре, задарил подарками ее и дочку, оставил денег и отбыл непонятно куда. Потом ни звонков, ни смс – ничего. Даже на Новый Год – ноль внимания. И сейчас прислал смс с неопределяющегося номера.

 

Впрочем,  это было не в первой и Катя давно уже не возмущалась. Да она никогла не возмущалась -  такой характер. Когда ее бросали она просто тихо уходила в себя. Работа, дом. Коллеги в учительской посмеивались за ее спиной – совсем перестала быть женщиной. Ни макияжа, ни шмоток приличных. Непонятно откуда каждый год брался последней модели айфон – видимо, залазила в кредиты и сама себе покупала. Себе и дочке. Та тоже щеголяла с айфоном, а ведь не у каждого из золотых отпрысков их школы были такие.

 

Екатерина Ивановна Анисимова не была уродиной. Она просто была не такой как все. Застенчивая, не понятно было как у нее вообще появился ребенок, да еще без брака. Трудно было ее представить в качестве охотницы за приключениями. И то что она не пользовалась косметикой, не носила вызывающих нарядов делало ее по-своему, по-особенному, привлекательной. Той свежей натуральной привлекательностью, которую не встретишь уже за фильтрами и килограммами штукатурки. Она излучала домашний уют с борщом и котлетами. Та, с которой спокойно. Которую не нужно ревновать. На которую можно положиться. Видно, кто-то клюнул. И заделал ей бэбби.

 

Так рассуждали в учительской. Но Кате было все равно. Она не сплетничала о других и не собирала сплетни о себе. Сразу после занятий спешила домой где ждали Алина, быт и непроверенные тетради. Все тихо, спокойно и стабильно. Но только на первый взгляд стороннего наблюдателя. О нем никто не знал.

 

Старую пятиэтажку в Реутове давно собирались снести. Каждую весну обещали начать расселение. Каждую осень переносили сроки ещё на год. Катя давно перестала верить объявлениям на подъезде. Она жила здесь двенадцать лет. С тех самых пор, как родилась Алина.

 

Квартира была маленькая. Две комнаты, тесная кухня, облупившийся подоконник, который сколько ни крась — через год снова проступала старая краска.

​

Кастрюля с бульоном тихо булькала на плите. Алина, разомлевшая от температуры, спала в своей комнате, накрытая двумя одеялами, и Катя каждые несколько минут заглядывала к ней — потрогать лоб, поправить сбившееся одеяло, послушать дыхание. 

 

Тридцать семь и восемь с утра. Не страшно. Но материнская тревога не считалась с термометром: она жила отдельно от цифр, где-то в груди, и не отпускала, пока ребёнок не открывал глаза сам и не просил есть.

 

Звонок в дверь прозвучал в половине седьмого вечера — и Катя, вытирая руки о полотенце, поймала себя на мысли, что вздрогнула. Хотя ждала этого звука весь день.

 

Он стоял на пороге в том же плаще, в котором уходил в последний раз. Хотя, может быть, в другом таком же, она никогда не могла с уверенностью отличить. И улыбался так, будто не было ни этих месяцев, ни того раза перед этим, ни того, что было ещё раньше. Он всегда так улыбался. Как будто время между их встречами существовало только для неё, а для него его не было вовсе — просто короткая пауза, антракт, после которого спектакль продолжается с того же самого места.

 

— Привет, — сказал он и поцеловал её в щёку, легко, по-родственному, будто заранее знал, что на большее сейчас рассчитывать не стоит.

 

— Тихо, — прошептала Катя, отступая в прихожую и кивая в сторону коридора. — Алина болеет. Только уснула.

 

Он кивнул, разулся, повесил плащ на крючок — привычно, как человек, знающий расположение вещей в чужой квартире слишком хорошо для того, кто бывает в ней раз в несколько месяцев.

 

Осторожно заглянул в приоткрытую дверь комнаты. На кровати спала девочка-подросток. Рядом лежала раскрытая книга. Вроде «Гарри Поттер», но точно он не разглядел. На тумбочке стояли лекарства и кружка с уже остывшим чаем. Он долго смотрел на ребенка. Потом тихо закрыл дверь.

 

— Выросла…

 

Катя ничего не ответила. Она уже наливала бульон в глубокую тарелку.

 

— Ешь, — сказала она, ставя тарелку перед ним. — Ты, наверное, голодный.

 

Он ел молча, а она смотрела на него, стоя у окна с полотенцем в руках, и думала о том, о чём думала каждый раз, когда он появлялся вот так — без предупреждения, без объяснений, с той же самой улыбкой, которая когда-то казалась ей самым надёжным, что было в её жизни. А теперь превратилась в вопрос, на который она так и не нашла ответа: простить его снова или в этот раз всё-таки выгнать.

 

— Что с ней? – спросил Павел когда с бульоном было покончено.

 

Катя уже накладывала второе - - ароматные котлеты с пюре.

 

— Грипп. – вздохнула она. -- Температура второй день. Только уснула.

 

Павел ел медленно. С таким аппетитом, словно несколько дней не видел домашней еды. Она молча наблюдала. Потом не выдержала.

 

— Зачем ты вообще приходишь?

 

Он поднял глаза.

 

— Потому что люблю вас.

 

— Два раза в год?

 

Она сразу понизила голос, вспомнив про дочь.

 

— Это называется любишь?

 

Павел молчал. Катя продолжила уже почти шёпотом.

 

— Четыре месяцв, Паша, — сказала она тихо, чтобы не разбудить дочь, но так, чтобы он расслышал в её голосе то, что она хотела сказать. — Тебя не было четыре меясяца. Это почти полгода. Ни звонка, ничего. Даже с Новым Годом не поздравил. Я уже думала…

 

— Я знаю, — перебил он, не глядя на неё, доедая пюре. — Знаю, Катюш. Прости.

 

— Ты всегда так говоришь.

 

— Потому что это правда каждый раз, — он поднял на неё глаза, и в них не было той лёгкости, с которой он только что улыбался в дверях. Что-то усталое проступило под этой улыбкой. Что-то, чего Катя не видела в нём раньше. И от этого её злость чуть отступила, уступив место тревоге совсем другого рода. — У меня сейчас непростое время. Но скоро всё закончится. Я вернусь — и уже никуда не уйду. Насовсем.

 

— Ты всегда так говоришь, — повторила она, но уже тише, без злости, просто констатируя.

 

Она отвернулась к окну.

 

— Знаешь, сколько раз я собиралась тебя забыть?

 

— Десять? – промычал он с набитым ртом.

 

— Больше.

 

— И?

 

Катя устало улыбнулась. Подошла ближе и ударила его кулаком в плечо. Несильно. Скорее нежно.

 

— Где ты был?

 

— Работал.

 

— Полгода?

 

Он виновато улыбнулся.

 

— Почти.

 

— Каждый раз не получается.

 

Павел вопросительно подняло глаза на нее.

 

-- Забыть тебя, дурака, не получается.

 

Павел протянул руку. Она не сразу, но всё-таки позволила ему взять свою ладонь.

 

— Скоро всё закончится.

 

— Что закончится?

 

— Работа.

 

— Правда?

 

— Правда.

 

— И ты останешься?

 

Он посмотрел ей прямо в глаза.

 

— Да.

 

— Совсем?

 

— Совсем.

 

Она очень хотела поверить. Очень. Но за годы научилась отличать обещания от надежды

 

Он ничего не ответил. Доел, отодвинул тарелку, вышел в прихожую и полез во внутренний карман плаща, который висел на вешалке. Катя видела через дверной проём, как он достаёт оттуда пачку купюр. Вернувшись на кухню он положил деньги на стол между ними.

 

Катя открыла. Внутри конверта были пачки пятитысячных купюр.

 

— Здесь пол миллиона (*240*), — сказал он.

 

Она быстро закрыла конверт.

 

— Зачем столько?

 

— На расходы. Пока меня не будет.

 

Катя посмотрела на конверт, потом на него.

 

— Значит, снова уезжаешь.

 

Это был не вопрос. Она все поняла. Если он оставляет столько денег сразу -- значит, опять исчезнет.

 

— Ненадолго, — сказал он, будто угадав ее мысли. И от того, как он это произнёс — слишком быстро, слишком уверенно — Катя окончательно поняла, что это неправда. Хотя за столько лет так и не научилась разгадывать, где заканчивается его настоящая жизнь и начинается та, которую он придумывал для неё, как сказку на ночь.

 

— У Алины через неделю день рождения, — сказала она, убирая деньги в ящик кухонного стола, не глядя на него. — Тринадцать лет.

 

— Я помню, — он потянулся к ней, взял за руку. Потом Павел достал ещё одну небольшую коробку. Белую, без логотипов магазина. Катя открыла её и даже не удивилась. Внутри был новый айфон, последняя модель. Ожидаемо…

 

— Это Алине. – сказал он.

 

— Сам подаришь. – резко ответила Катя.

 

Павел отвёл взгляд.

 

— Если не получится…

 

— Получится. – с вызовом посмотрела на него Катя и горько усмехнулась. – Подарками нас покупаешь? Как Колумб индейцев?

 

Павел вздохнул и отвел глаза чтобы не встречаться с катиным гневно-презрительным взглядом.

 

— Передай от меня. – глухо сказал он, суживаясь обратно на стул. Тарелка была уже пустой, чаем его не спешили угощать.

Катя ничего не ответила. Начала собирать со стола тарелки, составлять их в раковину — привычное движение, за которым было проще спрятать лицо, чем продолжать разговор, из которого она давно знала все реплики наперёд.

 

Складывая посуду, она бросила взгляд в окно. Машинально, без всякой причины. Просто чтобы не смотреть на него. И замерла.

 

Внизу, у подъезда пятиэтажки, где обычно теснились дешевые «Опели», «Приоры» и чей-то грузовой «Соболь», стояли два огромных чёрных внедорожника — «Субурбаны». Таких она никогда не видела вживую, только в кино, А рядом с ними, не таясь, не пряча лиц, стояли несколько мужчин в тёмных костюмах и открыто смотрели наверх, на окна их квартиры.

 

— Паша, — позвала она, и голос дрогнул. — Подойди.

 

Он подошёл, встал рядом, посмотрел вниз через её плечо.

 

— Кто это? — спросила Катя, и в этом вопросе было столько всего сразу — испуг, годы недомолвок, ощущение, что вся её тихая жизнь в этой квартире однажды взорвётся из-за человека, о котором она на самом деле ничего не знает. Она сама испугалась собственного голоса. — Это за тобой?

 

Груздев посмотрел вниз ещё секунду, потом широко, ободряюще улыбнулся — той самой улыбкой из прихожей. Только теперь Катя видела в ней что-то фальшивое, натянутое поверх чего-то другого.

 

— Не переживай, — сказал он. — Всё нормально. Это по работе.

 

Он поцеловал её в лоб, быстро, коротко, надел плащ и вышел. А Катя осталась стоять у окна, глядя, как он появляется внизу, у подъезда. И мужчины в костюмах, до этого стоявшие поодаль, сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Не грубо, но и не так, как встречают человека, которого рады видеть.

 

Он обернулся, поднял голову к их окну, помахал рукой и послал воздушный поцелуй. Жест, за которым она столько лет пыталась разглядеть настоящую любовь, а теперь видела только человека, который слишком хорошо умеет улыбаться в момент, когда улыбаться нечему.

 

Лица мужчин в костюмах оставались мрачными все то время, что Груздев садился в один из внедорожников. Груздев уверенно двинулся к одному из «Субурбанов» где уже была распахнута задняя дверь. Забрался внутрь. Двое в костюмах сели по бокам. Двери захлопнулись, и оба «Субурбана» тронулись с меса. Одновременно, слаженно, без единого лишнего манёвра — так, как будто это было отработано десятки раз.

 

Катя стояла у окна ещё долго после того, как машины скрылись за углом дома, и в голове у неё крутилась одна и та же мысль, от которой она никак не могла избавиться: то, что она сейчас видела, было совсем не похоже на охрану.

 

Это было похоже на конвой.

​

ПРИМЕЧАНИЯ к Главе 46

​

 

*240*. В ценах 2013 года чуть больше 15 000 долларов США.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​