СЕРГЕЙ ПАТАЕВ

ИНЫЕ

(Глава 60А)

​

Ветер шел поперек полосы. Самолету из Москвы получилось сесть только с третьего захода. Пассажиры хлопали. Максим не хлопал — он смотрел в иллюминатор, на факелы, разбросанные по белому до горизонта, и думал, что за два года здесь не изменилось ничего. Самолет садился жестко, ударившись шасси о ледяной бетон. Максим вышел из самолета и сразу поднял воротник. В лицо ударил сухой, колючий морозный воздух, от которого мгновенно заслезились глаза. Север не изменился -- изменился он. Теперь у него в сумке лежали направление кафедры, пустые бланки согласия и запрет Разумовского произносить вслух слово «лекарство».

 

Он вышел из терминала, кутаясь в воротник пальто и чувствуя, как внутри нарастает тяжелое, липкое напряжение. Обратная дорога в тундру оказалась реальностью, а не кошмарным сном из московской ординаторской.

 

Из аэропорта Максим поехал в гостиницу. По дороге несколько раз доставал телефон, находил нужный номер и убирал обратно. Он не удалил этот номер, хотя в Москве не раз собирался. Каждый раз думал: вдруг понадобится. И каждый раз злился на себя за эту предусмотрительность. Теперь понадобился.

 

Он же меня выгнал. Он мне в лицо сказал — забудь. Он мне героин на бланке нарисовал.

 

У него не было другого выхода. Если он хочет помочь девочке – ему нужен проводник. А кроме этого человека он никого не знал в Ноябрьске. Поэтому не смотря ни на что первым делом нужно было найти Чигиря. Максим помнил местную специфику: без человека, который знает тундру и умеет говорить с местными на их языке, соваться в факторию было бесполезно.

 

В гостиничном номере Максим поставил сумку возле кровати, снял куртку и позвонил, пока не начал придумывать другую возможность добраться до фактории.

 

Чигирь ответил почти сразу, будто ждал звонка:

 

— Слушаю. – раздался уверенный казенный голос. Такой голос мог принадлежать только сильному, уверенному в себе человеку. Настоящему Хозяину.

 

От одного голоса участкового во рту появился знакомый неприятный привкус. Вспомнилась больничная тумбочка, папка, которую положили ему на одеяло. Как он читал бумагу и никак не мог понять, откуда в его крови взялось то, чего там никогда не было.

 

Можно было еще отказаться от встречи. Позвонить профессору, сказать, что на месте возникли сложности. Но еще будучи в Москве Максим несколько дней пытался найти врача, наблюдавшего девочку. В поликлинике отвечали, что Илья Ильич на пенсии. Обещали уточнить, перезвонить. Карточку тоже искали. До семьи дозвониться не удалось вовсе – в фактории не было стационарных телефонов, покрытия сотовой связи – тем более. А спутниковая связь оленеводам была не по карману.

 

Чигирь был ключем ко всему. Как это ни печально, но без этого страшного человека вся его затея обречена на провал еще в зародыше. Чигирь знал, где искать людей. И в фактории его слушались.

 

— Здравствуйте. Это Максим. Врач из Москвы. – собравшись с духом, произнес он. -- Я был у вас два года назад, в фактории. Вы ко мне в больницу приходили…

 

— Помню я тебя, доктор. Что случилось?

 

— Я в Ноябрьске. Прилетел сегодня.
 

На другом конце помолчали.

 

— Доктор, — наконец, медленно произнес Чигирь. Как будто пробуя слово на вкус. — Живой. И снова сюда. Соскучился?

 

Максим занервничал.

 

— Мне нужна помощь. – просто сказал он. И выпалил, сам испугавшись своих слов: -- Мне нужно забрать ребенка из тундры в больницу.

 

Максим ждал чего угодно. Что бросит трубку. Что начнет задавать неприятные вопросы, глумится, что скажет «я же тебе объяснял». Но вместо этого Чигирь просто спросил:

 

— Ты где остановился?

 

Максим назвал гостиницу и участковый приехал через полчаса – на служебном «Патриоте», без формы, но в утепленной полицейской куртке поверх спортивного костюма. Штаны с пузырями на коленях заправлены в высокие шерстяные носки от чего вид полицейского был несколько комичен. Но эта комичность могла дорого обойтись тому кто решил бы поприкалываться над Чигирем – Максим это знал. Помнил.

 

Он боялся оставаться с ним один на один, поэтому не стал приглашать в свой номер, а спустился в холл гостиницы. Там, на первом этаже «Европы», был ресторан, больше напоминавший столовую. Они сели у столика. В ожидании официанта Максим украдкой рассматривал Чигиря. Постарел. Или не постарел — скорее обветрился еще сильнее. То же лицо человека, который заранее недоволен тем, что ему сейчас скажут. Участковый посмотрел на Максима тем самым взглядом, от которого два года назад хотелось накрыться одеялом – с мрачным удивлением:

 

— А я думал, ты сюда больше ни ногой. — усмехнулся Чигирь. — Тебе в прошлый раз мало было? Или жить надоело? – и сразу перешел к делу. -- Что тебе нужно в фактории?

 

Максим достал письмо с кафедры, командировочные документы. Начал объяснять, зачем приехал. Зашел издалека — про кафедру, про конференцию, про мукополисахаридоз. Чигирь сначала смотрел на бумаги, потом отодвинул их и стал слушать самого Максима. Он слушал, не перебивая, сверля его тяжелым взглядом, как будто оценивал степень безумия столичного доктора. Но в голосе Максима не было прежней наивности — только глухая, выстраданная решимость. Участковый неожиданно тяжело вздохнул и поднял ладонь, останавливая научную лекцию:

 

— Ты нормально скажи. Девочка больная?

 

— Похоже, что да. – осторожно произнес Максим, с опаской поглядывая на Чигиря. -- Я думаю, у нее наследственное заболевание обмена веществ. Очень редкое.

 

— Какое?

 

— Мукополисахаридоз.

 

— Понятнее не стало, -- озабоченно вздохнул участковый.

 

— Это группа наследственных заболеваний. – постарался объяснить Максим. -- Организм не может нормально расщеплять определенные вещества. Они постепенно накапливаются в клетках, в разных органах – вкостях, в суставах, в печени, в селезенке, в дыхательных путях. Может затрагивать сердце, слух, нервную систему.

 

Чигирь нахмурился.

 

— И это у нее все есть?

 

— Я не знаю. – честно ответил Максим. – Но есть внешние признаки. Мне нужно ее обследовать. Именно поэтому я здесь.

 

— Вылечить можно?

 

— Может быть. – ответил Максим, но тут же вспомнил профессора Разумовского и быстро поправился: -- Не вылечить — остановить. Можно замедлить болезнь. Иногда очень существенно. Чем раньше начать, тем лучше. Есть препарат. Он пока экспериментальный, но это единственное, что вообще существует.

 

— А если не лечить?

 

Максим посмотрел на него.

 

— Будет хуже.

 

— Насколько?

 

— Я не могу сказать, пока мы даже не знаем диагноз. Но она может умереть в любой момент.

 

— Денег сколько? – мрачно спросил Чигирь, разглядывая свои ладони.

 

— Нисколько. Для семьи бесплатно. Есть программа. Если диагноз подтвердится, будем решать вопрос об участии. Но сначала нужно привезти ее в больницу. Я не могу обещать, что все получится.

 

Чигирь удивленно посмотрел на Максима:

 

— Надо же. Бесплатно. А чего тогда приехал, если бесплатно? Написали бы туда.

 

— Кому написать? Там нет ничего. Ее ни разу не смотрели.

​

— Это да, — согласился Чигирь. — Это ты правильно говоришь.

 

Он достал сигареты, повертел пачку в руках и убрал обратно — в ресторане нельзя было курить, о чем информировала закатанная в пластик табличка прямо на столе.  Помолчал, разглядывая молодого врача. Тот сидел перед ним напряженный, будто ждал, что сейчас ему предложат встать и выйти. Чигирь помнил, в каком состоянии забирали этого москвича из фактории. Помнил и все остальное что было в больнице. Вполне мог бы забыть про них всех, этих туземцев. Купил бы себе белый халат покрасивее, сидел бы в теплой Москве, выписывал таблетки. А он приехал опять, к тому же ребенку.

 

— Слушай. — Он посмотрел на Максима почти с любопытством и неожиданно спросил. — Ты ко мне зачем звонишь-то? Ты меня, наверное, добрым словом не вспоминаешь.

 

Максим ответил не сразу:

 

— Мне больше не к кому, — сказал он честно. — Я здесь никого не знаю. А вы знаете всех.

 

Чигирь усмехнулся — коротко, невесело.

 

— Это точно.

 

Он побарабанил пальцами по столу потом уточнил какая именно помощь нужна.

 

— Для начала -- найти Илью Ильича, это участковый педиатр. – быстро пояснил московский гость, как будто боясь что участковый передумает. -- Мне сказали он на пенсии, контакты не дали.  Нужно поговорить с ним. Потом добраться до семьи. И… — Максим запнулся. — Я не знаю, как меня там встретят. Это ведь дочка Сатако – того самого, который меня избил тогда.

 

— Один не поедешь, — сразу сказал Чигирь. — Со мной поедешь.

 

Максим почувствовал, как внутри что-то отпустило. Облегчение. Он не сумел этого скрыть и сразу же почему-то почувствовал как ему стало стыдно за это облегчение.

 

— Спасибо. – пробормотал он.

 

— Чего тут спасибо? Ребенку плохо — ребенка надо лечить. А не ходить вокруг с бубном, пока он помрет. -- Чигирь достал телефон, полистал записную книжку. — У меня своих пятеро, мал-мала-меньше. Когда младший болел, жена ночами не спала. Я бы любого доктора привез, если бы сказали, что поможет. А эти все чего-то боятся. Прививки им нельзя, в город им нельзя… Мракобесие какое-то.

 

— Мать, кажется, хотела показать девочку. – осторожно вспомнил Максим.

 

— Ну вот с матерью и поговорим. Кстати, Ильич ни на какой ни на пенсии. Уходил, да, но потом его вернули. В другой больнице, правда, сейчас работает.

 

Он нашел номер.

 

— Ильич, здорово. – участковый ковал железо не отходя от кассы. -- Не отвлекаю? Слушай, тут доктор из Москвы приехал. По твоей девочке. Неко Иванова. Знаю, что пол тундры Ивановы. Это дочь Сатако. Помнишь? Вот. Нужно поговорить. Когда тебя застать можно?

 

Максим слушал и смотрел на свои документы, оставшиеся на краю чужого стола. Столько раз он представлял этот разговор. Готовился объяснять, убеждать, обещать, что не создаст неприятностей. А Чигирь уже договаривался о встрече.

 

Положив телефон, участковый сообщил:

 

— Он в поликлинике, через час заканчивает с приемами и будет с картами возиться. Подменяет там кого-то. Моя жена до сих пор детей только к нему водит. Сейчас поедем к нему.

 

Максим не верил в такую удачу.

 

— А транспорт? – недоверчиво спросил он. -- Мне нужно понимать расходы. У нас по командировке…

 

— С транспортом решим.

 

— Сколько я буду должен? — не унимался Максим. -- За поездку. За помощь.

 

Чигирь тяжело посмотрел на него.

 

— Ты меня раздражать приехал или девчонку лечить?—недовольно вперился в него взглядом участковый. – Ни сколько, доктор. Ты же ребенка лечить приехал. Какие с тебя деньги?

 

Максим ждал продолжения, но его не было. Чигирь еще раз взглянул на письмо с кафедры и спросил, в какую больницу они собираются класть девочку. Секунда. В этой секунде Максим ждал цены. Конверта. Чигирь смотрел на него тем же буром, от которого в палате хотелось спрятаться под одеяло.

 

— Ты меня за кого держишь? — сказал Чигирь уже спокойнее. — Я тебя тогда выставлял, потому что мужика надо было отмазывать. У него дети, стадо, жена. Он в тюрьму бы поехал ни за что. А ребенок — это ребенок. Ребенка лечить надо. Хоть у него отец в чуме живет, хоть в Кремле.

 

Он произнес это без пафоса. Максиму не стало легче. Безвозмездность Чигиря была страшнее конверта. Конверт хотя бы назывался. Но на этот раз, похоже, участковому действительно ничего не было нужно. Он уже решил помочь. Все остальное представлялось ему обычными хозяйственными вопросами: где взять машину, кого предупредить, куда доставить мать с ребенком. Максим постепенно перестал сидеть на краю стула.

 

До поликлиники ехали молча. Город за окном еще держал снег в низинах. Здесь лето наступает поздно, а весна мало отличается от зимы. Максим смотрел на руки участкового на руле и вспоминал пакет с фруктами. Те же руки. Другая услуга. Или та же, только с другой стороны двери?

 

— Сатако сейчас на каслании, ушел с оленями далеко на север, вернется не скоро, — неожиданно, не отрываясь от дороги, проговорил Чигирь, размышляя в слух. — Даже не знает, что творится. А насчет помощи... не думай, что я за деньги тут распинаюсь. Идиот ты, москвич, но в одном прав: девка ни в чем не виновата. Если ей лечение нужно — ее лечить надо, несмотря на все это наше тундровое мракобесие и суеверия. Я от чистого сердца помогаю

 

Илья Ильич принимал в филиале детской поликлиники на Холмогорской. Из-за того, что главное трехэтажное здание поликлиники на Советской было закрыто на масштабную реконструкцию, нагрузка на действующие городские филиалы на Холмогорской и проспекте Мира возросла многократно. Часы приема пациентов были продлены до вечера. Он посмотрел на часы – 16:05. Устал как собака за восемь часов приема, а еще медкарты эти заполнять, будь они не ладны. Дернул же черт вернуться с пенсии. И Чигирь этот, которому не откажешь – друг семьи, чтоб его…

 

Ильич оказался грузным пожилым человеком с одышкой и мягкими руками. Ему было около семидесяти. Невысокий, седой, в белом халате. Он был старше Чигиря лет на двадцать -- сухой, с усталыми глазами человека, который давно перестал спорить с родителями. Илья Ильич ждал Чигиря и его гостя в маленьком кабинете, пропахшем хлоркой и сухими валенками. Ему уже принесли найденную в регистратуре карту. На обложке почерк выцвел, края были подклеены широким скотчем. Повезло, что когда медкарты вывозили с Советской после начала реконструкции, карту на Неко Иванову перевезли именно на Холмогорскую где он теперь принимал. Но Максиму и Чигирю он ничего не сказал об их везении. Говорить вообще не хотелось – устал. Хотелось добраться до дома и отдохнуть на диване.

 

— Эту я помню, ее невозможно не помнить.— сказал педиатр, раскрывая медицинскую карту. — Она у меня карандаш сломала. Голыми руками. Еще года не было.

 

Максим приготовил блокнот.

 

— Расскажите с самого начала. – попросил он.

 

Илья Ильич рассказал, как приезжал в факторию, как принимал детей у Нины-Дай-На-Пиво. Сатако принес дочку сам. Гордился ею, говорил, что растит как мальчика. Девочка уже ходила, все хватала, пыталась двигать мебель. Потом сломала карандаш. Отец отобрал обломки, и началась истерика.

 

— Кричала так, что со двора прибежали. Нину ударила. Потом в стол врезалась, упала. А через несколько минут уже спала у отца на руках.

 

— Он говорил, что такое бывало раньше?

 

— Говорил. То несколько раз в день, то неделями спокойно. Я посоветовал показаться неврологу. -- педиатр перелистнул карту и показал приклеенный бланк. — Не поехали. И от прививок отказались. Отец сказал: у нас свои средства.

 

Максим прочитал несколько записей. Спросил о следующих осмотрах. Илья Ильич отвечал уже не так охотно. Видел редко. То семья в тундре, то он сам на другом участке. Часть сведений записывал со слов родителей.

 

— Здесь написано: развитие по возрасту. – Максим ткнул пальцем в запись.

 

Педиатр вздохнул.

 

— Молодой человек, я вам рассказываю то, что видел сам. -- Илья Ильич откинулся на стуле. -- В год она действительно была очень подвижной. Что происходило потом, лучше спрашивайте у матери. Я не стану сейчас придумывать, что наблюдал ее каждый месяц.

 

Максим закрыл карту. Он приехал сюда не проверять старого врача. Но между аккуратными строчками лежали годы, о которых никто ничего толком не знал.

 

— Мне нужны копии. Все, что есть.

 

— Сделаем. – пообещал педиатр. -- А что подозреваете?

 

— МПС. Думаю про второй тип. Но не уверен.

 

— Хантер? – Илья Ильич несколько секунд молчал, будто решая что-то сам с собой. Потом посмотрел куда-то в сторону и снова вернулся к Максиму: --Хантер у девочки?

 

Максим рассказал о своей гипотезе. Илья Ильич слушал внимательно, иногда переспрашивал. Когда речь зашла об обследовании, поднялся и полез в ящик стола за печатью.

 

— Я направление подготовлю. И свою запись о той истерике найду, она где-то дальше. Раз уж взялись, везите. Может, хоть сейчас разберутся.

 

Максим уже собрался уходить, когда слова педиатра заставили его вернуться:

 

-- Я в прошлом году снова ее осматривал. Но, как обычно бестолку. И знаете что? Суставы. Мать говорила, утром пальцы плохо разгибает. Потом расходится. Я проверил -- подвижность ограничена немного. Я тогда на холод списал. – педиатр напряг память. – Живот был увеличен. Но никак у голодающего ребенка, по другому. Печень… Вроде край пульпировался. Что касается инфекций то сопли, горло. Ничего необычного для тех условий. Ну да, отставание в развитии списывали на тяжелые условия, на северный рацион, на тундровую специфику. Местные всегда так живут: пока ребенок совсем ходить не перестанет или кровь горлом не пойдет — к врачу не идут, шаманов слушают. А тут симптоматика налицо: и деформация скелета, и черты грубеют, и суставы... Я ведь писал в отчетах, что девочку бы в окружную больницу отправить на углубленное обследование, да кто меня слушал?

 

Максим чувствовал как каждый факт ложится в его схему идеальным, зловещим пазлом.

 

— Глаза? – быстро спросил Максим, снова вернувшись к своим записям. — Может, роговица мутноватая была? Как будто пелена.

 

Ильич задумался. Долго.

 

— Знаете, — сказал он наконец, — может, и была. Я при керосинке их там смотрел. Там у всех глаза мутные. Я ж не окулист. Но припоминаю, что мать жаловалась, что щурится на солнце. Я думал, от дыма, они же брикетом топят. Теперь вы приехали. Значит, не дым.

 

Максим записал: не подтверждено. Освещение.

 

— Вы куда-нибудь об этом писали?

 

Ильич посмотрел на него поверх очков.

 

— Куда, молодой человек?

 

Максим промолчал.

 

— Я писал, — сказал Ильич неожиданно. — Один раз. В окружную. Писал, что рост отстает. Живот. Дышит тяжело, когда бегает. Писал, что девочка «каменеет» и орет, потом как ватная. Я писал — наблюдение невролога. Не поехали. Куда они поедут. Ответили, что для направления нужны результаты обследования. А для обследования нужно направление. А направлений ненцы не берут – везде отказ от лечения. Прививки и те с боем делаем и то не всем. Неко, кстати, не делали ни одной. Отец сказал что ребенок здоров потому что ходит. Вот такая арифметика.

 

Ни одной прививки. Никакого лечения. Чистый экземпляр.

 

Чигирь отвез молодого врача обратно в гостиницу. В машине Максим перелистывал записи, совершенно забыв где находится. Почерк Ильича был почти неразборчивым. Участковый тактично не беспокоил его – негоже мешать лекарю, который думает как спасти ребенка.  Слишком многое подходило под программу. Это Максиму и не нравилось. После разговора с Разумовским вообще перестало нравиться, когда что-то подходило слишком хорошо.

 

В тундру выехали через три дня, в субботу. До фактории добирались на санитарном вездеходе. Чигирь устроил поездку, помог связаться с больницей и утром сам приехал к нему. Максим увидел его и только тогда окончательно поверил, что они едут.

 

В пассажирском отсеке трясло. За окнами тянулась земля, еще не успевшая просохнуть. В городе снег по прежнему лежали в низинах, а за городом было сплошное белое покрывало. Иногда вездеход замедлялся, тяжело переваливаясь через какое-то препятствие, и Максим невольно упирался ладонями в сиденье. Максим смотрел в окно и узнавал места, которых не мог помнить. Или ему казалось, что узнает? Все было каким-то родным. А Москва казалась далеким чужим городом. Городом пришельцев.

 

— Елю найдем, — не то во сне, не то бодрствуя пробормотал участковый. Кепку натянул на глаза и от этого было не ясно. — Пока хасаво каслают — женщина слышит.

 

Максим ничего не понял но не стал переспрашивать. Нервы и так были на пределе.

 

Чигирь большую часть дороги дремал. Просыпался, смотрел в окно и снова закрывал глаза. Максим завидовал этой способности. Сам он не спал. Чем ближе была фактория, тем отчетливее вспоминался снег возле лица и чужие сапоги. Когда они добрались до фактории, ветер завывал так, что закладывало уши.

 

Когда показались чумы, а за ними и фактория сердце почему-то забилось быстрее. Остановились. Максим вышел. Холод ударил ему в лицо. Несколько секунд он просто стоял. Где-то лаяла собака.  В фактории первым человеком, которого Максим узнал, оказалась Нина-Дай-На-Пиво. Максим узнал ее раньше, чем она его. Она вышла на шум мотора, остановилась, вгляделась.

 

— Доктор? – удивилась его спасительница.

 

Максим улыбнулся и протянул руку. Нина не стала ее пожимать, а взяла его за плечи и повернула к свету.

 

— Зажило, — удовлетворенно сказала она, рассматривая лицо.

 

— Благодаря вам. – Максим обнял ненку. Так зарделась от смущения как алая роза.

 

Она махнула рукой. Уже заметила Чигиря и теперь смотрела с тревогой то на него, то на Максима.

 

-- Сатако каслает, давно ушел, далеко, -- неуверенно сказала Нина-Дай-На-Пиво. – Только Еля дома. С Неко. Случилось чего?

 

Максим почувствовал, как отпустило что-то под ребрами. Ему стало стыдно за это облегчение, но ничего поделать с собой он не мог. Они пошли дальше по улице, уже втроем. Вездеход ехал следом.

 

Еля открыла дверь и сразу узнала его. Посмотрела на лицо, на стоявшего за плечом участкового. Пальцы сжались на краю двери. Она стояла в дверях — маленькая, в платке, в малице — и смотрела на него. Максим не успел сказать ни слова. В ее глазах не было ни капли тревоги. Как будто она ждала их.

 

— Ты к Неко? – спросила она с надеждой. – Ты за ней?

 

Максим приготовил речь. Он готовил ее всю дорогу от Москвы: про обследование, про отсутствие обязательств, про то, что никто ничего не гарантирует. Нельзя говорить «редкое наследственное заболевание» сразу, нельзя пугать. Здесь не понимают таких слов. И нельзя обещать лечение. Сначала объяснить, что он видел у Неко раньше, в церкви. Что у него появилось предположение. Что необходимо обследование. Что это еще не диагноз. Что поездка безопасна… Но ничего этого не понадобилось

 

— Я… да. – растерянно только и смог ответить он. -- Я хотел бы, чтобы ее посмотрели в больнице. В Ноябрьске. Это ни к чему не обязывает, это только…

 

— Сейчас я ее соберу. – Еля повернулась и ушла в комнату.

 

— Вы согласны ехать? – удивился Максим

 

— Да. – послышался ее голос изнутри лома. -- Мне тоже можно?

 

— Конечно. Вы будете с ней.

 

Максим слышал как она что-то говорит по-ненецки — быстро, негромко. Видимо, дочери. Потом звук открываемого ящика. Потом снова голос.

 

Чигирь посмотрел на Максима, развел руками. Уговаривать оказалось некого. Участковый вышел на улицу, закурил. Максим остался один в сенях. Повинуясь непонятному импульсу он вошел в дом. В доме было тепло. Возле стены стояли мужские сапоги, на гвозде висела одежда Сатако. Самого хозяина не было.

 

Он прошел дальше и увидел ее – ту, из-за которой вернулся. Ту, которая ему снилась каждую ночь в Москве и перестала сниться когда он прилетел на Север.

 

Дай ей глаза

 

Дай ей сердце

 

Неко сидела на полу и раскладывала камушки. Несколько гладких, серых, один темный, почти черный. Она передвигала их короткими пальцами и замирала, разглядывая получившееся.

 

Максим присел неподалеку.

 

— Здравствуй, Неко.

 

Девочка подняла голову, но не ответила. Посмотрела на него и вернулась к своим камням. Дышала она шумно. Максим видел ее лицо, шею, положение рук. Теперь перед ним была живая девочка, которую можно было осмотреть, а не воспоминание, с которым он спорил в Москве. Выпуклый лоб, раздутый живот. Шея как будто ушла в плечи. Она помогала себе одной рукой сжимать пальцы на другой. Чтобы можно было взять камушки. Какая она уродливая. Бедная девочка. Зрелище было отталкивающим и вызывающим жалость одновременно.

 

Еля сразу подошла к шкафу. Достала детскую одежду, положила на кровать. Потом вернулась к Неко и стала что-то тихо говорить ей на своем языке.

 

Еля ждала этого еще тогда, когда московский врач впервые поселился в фактории. Хотела привести к нему дочку, хотела спросить, почему она меняется, почему перестала разговаривать. Потом Максим уехал. Сатако запретил о нем вспоминать. Еля старалась не вспоминать, но иногда все равно представляла, как отвезет Неко в город. Кто-то ведь должен был знать, что с ней происходит.

 

И вот врач стоял у них дома. Вернулся сам. Даже машину привез.

 

— Ее вылечат? — спросила она, натягивая на дочь малицу.

 

Максим присел рядом, чтобы она видела его лицо.

 

— Я пока не знаю. Сначала мы должны выяснить, чем она больна. Потом будем подбирать помощь. Я очень хочу, чтобы ей стало лучше. Но обещать, что она совсем выздоровеет, сейчас не могу.

 

Еля дослушала и кивнула.

 

— Долго там будем?

 

— Возьмите вещи на две недели. Если придется остаться дольше, решим на месте.

 

Она достала сумку. Сложила детское белье, носки, свою одежду. Из коробки на шкафу вынула документы, разгладила ладонью помятый уголок свидетельства о рождении.

 

Максиму стало не по себе и он вернулся на улицу. Стал рядом с Чигирем. Никогда не думал что в обществе участкового ему будет спокойнее.

 

Когда Еля попыталась поднять Неко, девочка уперлась и потянулась к оставшимся на полу камням. Еля остановилась. Присела рядом, собрала их в небольшой мешочек и дала дочери. Неко прижала мешочек к груди и позволила взять себя на руки.

 

Еля вышла минут через десять. В ягушке, с сумкой, с Неко на руках. Девочка была замотана так, что видны были только глаза. Чигирь забрал сумку. У вездехода ждала Нина-Дай-На-Пиво. Еля объяснила ей, куда они едут, попросила сказать Сатако, когда он вернется. Нина кивала, глядя на ребенка. Потом принесла еще одно одеяло -- в дороге пригодится.

 

Чигирь придержал Елю под локоть, помог забраться в санитарный вездеход. Подал сумку, поправил одеяло, которое сползло с Неко на ступеньку. Делал все без раздражения и без привычного недовольства. Когда машина тронулась, спросил у водителя, можно ли ехать помягче — сзади больной ребенок.

 

— Вы даже не спросили, что за обследование, — Максиму не давала покоя та легкость с какой ему удалось забрать Неко – без драки, без уговоров и увещеваний.

 

Еля посмотрела на него.

 

— Я ждала, — сказала она просто, как будто эта фраза все объясняла.

 

— Сатако когда вернется? — спросил Максим, заметно нервничая.

 

Еля спокойно ожала плечами.

 

— Как стадо приведут. Осенью.

 

— Связаться с ним можно?

 

Она отрицательно окачала головой.

 

Максим посмотрел на Чигиря.

 

— Ему передадут, — успокоил его участковый. — Сейчас ждать нечего. Мать едет с ребенком, согласие матери у нас есть, пусть обследуют. А с Сатако я потом сам поговорю.

 

На обратном пути Неко почти все время спала. Девочка сидела между матерью и дверью. Максим смотрел на затылок ребенка в меховой шапке и думал, что кафедра получит свой «сегодняшний статус». И что Сатако, когда вернется со стадом, получит пустой чум.

 

Еля смотрела в окно. Губы у нее были сжаты. Она не спрашивала про лекарство. Она придерживала голову Неко и смотрела на Максима. Иногда задавала вопрос. Будут ли делать уколы? Сможет ли она спать рядом? Нужно ли покупать еду? Максим отвечал. На некоторые вопросы ответа у него пока не было, и тогда он обещал уточнить в больнице. Чигирь один раз открыл глаза, посмотрел на спящую девочку и снова задремал.

 

Сатако в это время был со стадом. Он не знал, что в их доме больше никого нет и что Еля уже едет по дороге в город. Рассказать ему было некому.

 

До педиатрического стационара Ноябрьской горбольницы они добрались за полночь. Все разом проснулись как только въехали в город – сон будто рукой сняло. Неко задрала голову к серому крыльцу. Максим протянул руку. Она ее взяла,не сжимая – просто вложила свою маленькую ладошку в мягкую и теплую ладонь московского врача. И позволила повести себя внутрь -- маленькая и упрямая, как человек, которого уже слишком часто решали без него.

 

В больнице их ждали. Дежурная сестра сверила фамилии, попросила документы, показала, куда пройти. В приемном покое пахло тем же спиртом, что в Москве. Только здесь еще пахло мокрым мехом. Максим достал направление. Руки не дрожали. Дрожать было поздно -- ребенок уже стоял на кафельной плитке, а ее отец еще шел со стадом, не зная, что каслание сегодня кончилось не там, где он думал. Максим поговорил с врачом, передавал копии старой карты, объяснял, какие обследования уже согласованы.

 

Еля сидела на стуле у стены и держала Неко на коленях. Она старалась запомнить каждое слово, но слова были незнакомые. Понятно было только одно -- их не отправляют домой.

 

Елю с Неко разместили в чистой, теплой палате детского отделения. Девочка сидела на кровати, испуганно хлопая глазами под тусклым светом больничной лампы, а Еля сидела рядом, держа ее маленькую холодную ручку. Первый шаг был сделан. Система закрутилась, но Максим отчетливо понимал: самое страшное начнется тогда, когда Сатако вернется с каслания и узнает, что его семью увезли в больницу белые люди. Пришельцы.

 

Чигирь дождался, пока мать с дочерью разместят в палате. Поставил сумку возле кровати, посмотрел, хватает ли им места.

 

— Ну, устраивайтесь. – смущенно проговорил он на прощание. -- Доктор, если еще что нужно -- звони.

 

Максим вышел проводить его в коридор.

 

— Спасибо вам. – произнес он, с чувством пожимая руку участкового.

 

Участковый остановился:

 

— Не за что. Занимайся ребенком.

 

Он ушел, тяжело ступая по коридору. Максим смотрел через окно, как Чигирь садится в приехавшую за ним машину, разворачивается и уезжает по пустой ночной улице. Потом посмотрел в коридор, куда увели Елю. Он думал, что будет чувствовать что-то большое. Облегчение, или радость, но не чувствовал ничего. Только усталость.

 

Максим вернулся в палату. Неко сидела на чистой кровати. Еля сняла с нее верхнюю одежду, но мешочек с камнями забрать не решалась. Девочка держала его обеими руками.

 

— Это можно оставить? — спросила мать.

 

Максим, думая о своем, рассеянно посмотрел на мешочек.

 

— Пока пусть будет. Думаю, лечащий врач не будет против.

 

Он сказал, что завтра утром придет снова. Еля кивнула и уточнила время. Максим назвал час. Она повторила его вслух, чтобы запомнить. Когда он вышел, Еля еще долго сидела рядом с дочерью. Неко уснула, не выпуская мешочка. За стеной шумела вода, в коридоре переговаривались женщины, иногда проезжала тележка. Еля прислушивалась к каждому новому звуку.

 

Потом в палату заглянула медсестра. Спросила, все ли в порядке, и показала, где ее можно найти ночью. Еля вышла вслед за ней в коридор, посмотрела на освещенный стол, на женщину в белом, которая уже склонялась над журналом. Запомнила дорогу обратно. Теперь она знала, кого разбудить, если Неко станет плохо.

 

Максим, добравшись до гостиницы, рухнул в кровать не раздеваясь. И мгновенно заснул. Наконец-то этот вымотавший все его нервный день подошел к концу. Он проваливался в черную бездну сна без сновидений.

 

Только где-то очень далеко, на краю сознания, кто-то бил в бубен — ровно, медленно, будто отсчитывая шаги.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​​

​